Василий Чичков – Тайна священного колодца (страница 16)
— Не вышло? — участливо сказал комбат.
Я думал, Вовка погремит камушками в кармане и объяснит, почему не вышло.
— Можно, я на следующем занятии повторю это упражнение? — попросил Вовка.
— То, что можно сделать сейчас, нельзя откладывать на завтра. Смотри, в чем твоя беда.
Комбат подоткнул под пояс полы шинели и побежал по кругу.
— Ну, пошел! — задорно крикнул комбат Рысаку.
Лошадь прибавила шагу, но комбат тут же догнал ее, ухватился руками за переднюю луку.
— Смотри, Берзалин, — крикнул комбат на ходу, — я обгоняю лошадь! Толчок!
Тело комбата поднялось выше крупа лошади и красиво опустилось в седло.
— Понял, Берзалин? — спросил комбат. — Все дело в толчке. Хорошо толкнешься — и инерция сама тебя в седло посадит.
Вовка снова вышел в круг и побежал за лошадью. Ухватившись за луку, Вовка отчаянно бежал, пытаясь обогнать лошадь. Но обогнать он ее не мог. Толчок — и кое-как Вовка залез в седло.
— Ничего! — ободряюще сказал комбат. — Разочка два потренируешься, и будет порядок.
Подошла моя очередь. Я не робел, я быстро догнал Рысака и впрыгнул в седло. Вот вам, товарищ старшина!
Вообще-то я с лошадьми давно имею дело. Еще мальчишкой скакал верхом.
Обычно на лето меня отправляли в деревню к деду. У мальчишек главное развлечение — лошади. Вечером мы собирали лошадей и гнали их на Тарасову поляну, к которой можно добраться только через гать. Мы мчались на лошадях по этой гати, размахивали палками, как саблями. Табун бежал следом. Мы представляли, что там, на Тарасовой поляне, окопались беляки. Мы ведем красную конницу на них. С криком «ура» мы врывались на Тарасову поляну, нарушая покой затихающего июльского леса. Стреножили лошадей, разводили костер…
Деревенские ребята называли меня Колюшка, в отличие от известного Николашки, рыжего, с веснушками на лице парня. Мне, конечно, очень не нравилось это имя — Колюшка. Я усматривал в нем что-то городское, а мне хотелось быть таким же лихим, как Николашка, так же свободно держаться на коне без седла, как он, и кричать что есть мочи, сотрясая тишину леса, и рассекать воздух кривой палкой, как шашкой. Но я был Колюшка.
Однажды мы мчались по гати, и моя лошадь споткнулась. Я слетел с нее и, ударившись о бревна головой, не сразу сообразил, что к чему. А лошади уже пробежали, и ни одна из них не наступила на меня.
Когда я поднялся, растирая затылок, ко мне подошел Николашка в сопровождении других ребят и сказал:
— Силен, парень. Мы думали, ты так, а ты ничего…
От слов Николашки у меня сразу прошла боль, и я опять вскочил на лошадь и еще яростнее мчался вместе со всеми. С тех пор ребята называли меня Коля.
Конечно, комбат сразу заметил, что я бывалый наездник. Когда мы скакали на учебном плацу, он, сдерживая коня, подозвал меня:
— Раньше приходилось на лошадях ездить?
— Так точно, в деревне, без седла.
— В седле лучше?
— Как в кресле, товарищ старший лейтенант.
Я хотел сказать старшему лейтенанту, что мой друг Берзалин с камушками в карманах скачет.
Но старшина был тут как тут. Верхом на Рысаке подъехал.
Нас построили по четыре в ряд, и мы поскакали, как конница Буденного.
Звонко цокают копыта. Мелькают дома с небольшими оконцами. А за ними жизнь, тепло домашнее, чайник на плите свою песню поет.
Я посмотрел на Вовку. Он скачет рядом со мной на высоком Зипуне. Руки крепко поводок держат. О чем он сейчас думает? Наверное, о Нине. Письмо он ей все-таки написал. Упорный парень!
Сомнительно, конечно, что письмо найдет Нину. Может, она уже на курсах учится. Эх, Вовочка! Вот она не пишет, а ты переживай. Может, она забыла тебя, может, у нее другая любовь. Ломай мозги! Этак голова может треснуть. Зачем это курсанту военного училища?
Поначалу, как я приехал в училище, Галка мне снилась. То мы с ней на крыше сидим целуемся, то она меня гладит своей нежной рукой. Но как только я просыпался — прочь! Я курсант военного училища. День ото дня Галка все дальше уходила от меня. А теперь сны вообще перестали сниться. Я ложусь по отбою и вскакиваю утром, когда играют подъем.
Зубри, Галочка, книжечки, выступай на комсомольских собраниях по вопросу о патриотизме, а мы военным делом заниматься будем.
— Вовк! — крикнул я другу. — Почему ты не сказал лейтенанту о камушках?
— Зачем же я буду выпрашивать поблажку!
— Зря самолюбие выставляешь. Может, лейтенант разрешил бы распороть карманы.
Вовка не отвечал. Он крепко держал поводья и смотрел вперед.
Может, он обиделся? А мне было весело. Лошади цокали копытами по булыжной мостовой. И прохожие смотрели на нас.
Мы сидим на снегу и, наверное, похожи на стаю озябших воробьев. Хотя, по правде говоря, на снегу только поначалу холодно, а потом привыкаешь — ничего, даже мягко.
Комбат ходит взад и вперед и объясняет значение противотанковой и противопехотной мины. Старшина сидит на ящике.
Занятия проходят на окраине города, на небольшой возвышенности. Отсюда видно дорогу, которая идет из соседней воинской части к училищу.
— Противопехотная мина, — говорит комбат, — устанавливается для создания минного заслона перед живой силой противника.
Мы разбираем эту мину, смотрим, как она устроена. Комбат показывает, как нужно обезвреживать мину. У него в руках макет мины без взрывчатки. Но там на повозке есть мины, которые взрываются. У них, конечно, заряд не настоящий — учебный. Но все-таки рванет прилично. Еще на повозке лежат маскхалаты. Мы должны будем надеть их, поставить мину в заданном месте и подорвать ее.
Много надо знать военных тайн, чтобы успешно воевать против фашистов.
А вот мой отец ушел в ополчение, взял винтовку и стреляет. Что с ним там, неизвестно. В письме из дома ничего не сказано.
«Здравствуй, сынок! — пишет мать. — Вот я и получила от тебя весточку. А то вся душа изболелась. Директор школы прислал мне недоброе письмо. „Убежали, мол. Я снимаю с себя ответственность, если они попадут в шайку“. Я-то все думала-гадала, неужто вы с Вовой… Ведь он парень-то золотой. А теперь, слава богу… Может, конечно, и не стоило так торопиться на войну, ну, уж если решились, то чего тут говорить. Только ты там поосторожнее. Горячку-то не пори… Да ведь, наверно, и не сразу тебя на фронт-то пошлют. Может, еще письмецо успеешь отправить.
Мы живем по-старому. Печку в комнате сложили. Дядя Ваня помогал. Я на завод устраиваюсь. Глядишь, мне рабочую карточку дадут — всё нам с Генкой полегче будет.
Отец ничего не пишет. Прислал одно письмо, и все. Сны мне плохие снятся. Вижу я его в каком-то болоте. Бродит он, а выйти не может. Я ему кричу и кричу, а он меня не слышит. Ходила в военкомат. Говорят, не волнуйтесь, гражданка. Если бы чего — похоронную прислали.
Да уж ладно, зачем я тебе все это рассказываю. У самого-то небось забот полон рот.
Пиши, сынок, родной. Не забывай нас!»
В письме есть Генкина приписка: «Приезжай скорее».
Чудак Генка! Как же я могу приехать, если я в училище. Долго не увидимся. Может, только когда война кончится, когда фрицу голову отломаем…
А уж ломать я ему голову буду по всем правилам военной науки. Я буду снаряды посылать и приговаривать: «Это тебе за то, что мать с братишкой в холоде сидят. Это за то, что хлеба нет, это за отца». У меня найдутся и другие пожелания…
К нашей группе направлялся связной. Он подошел к старшему лейтенанту и что-то негромко сказал ему.
— Старшина, продолжайте урок, — приказал комбат. — После перерыва займитесь практической установкой мин.
Мы догадывались, в чем дело. В училище нового начальника ждут. Ходили слухи, что какой-то фронтовик приедет. Свирепый, говорят, — страсть. Но нам-то что волноваться, мы еще месяц поучимся — и на фронт.
— Стало быть, — громко сказал старшина, — продолжаем разбор действия противотанковой мины.
Старшина посмотрел на нас строго, и мне показалось, что его взгляд остановился на мне. Не очень он меня жаловал после того разговора в казарме. Хоть дело это теперь было прошлое. Камушки он давно разрешил Вовке вынуть. Но эти самые камушки ранили Вовке душу. Злее он стал.
— Послушай, Кольк, — вдруг сказал мне Вовка, — я старшине докажу, что командир — это не только тот, у которого силы много.
— Как это ты хочешь доказать?
Вовка не ответил.
Урок подходил к концу. Старшина посмотрел на свой старинный «будильник» на цепочке, который работал точнее института Штемберга[2], и объявил перерыв.
Мы вскочили со снега, стали разминать ноги. Многие закурили.
Старшина сел на пригорке на ящик из-под мин, отдельно от всех. Он курил свою козью ножку и оглядывал округу. Снега и дорога. Снега белые, дорога черная, и небо серое. Довольно скучная картина.
Я обернулся и увидел, как Вовка одевается в белый маскировочный халат. Потом осторожно вынул из ящика противотанковую мину с взрывчаткой и пополз по снегу. Гашвили и Гурька тоже видели, но не издали ни звука, а старшина сидел, будто царь, на пригорке, курил козью ножку и ничего не замечал.