Василий Белов – Душа бессмертна (сборник) (страница 93)
А народ здешний переимчив, друг дружке не уступают. Что у одного есть, то и другому давай, да еще и лучше, чтобы соседа перефорсить. Поэтому с легкой руки Ивана Андреевича в деревне внедрилось многое из того, что раньше было вообще неизвестно. (Например, та же клубника на огороде, или громоотвод, или гребень для собирания черники.)
Вероятно, Иван Андреевич постепенно вошел в роль деревенского прогрессиста. Ему уже нравилось быть зачинателем. И вот теперь, выйдя на пенсию, он занялся очередным новшеством — решил начисто переоборудовать жилье и баню. Не могу сказать, что было первым толчком для этих преобразований. Всего скорее — повлияла внучка-студентка, приезжавшая летом с подругой и двумя парнями, которые ходили по деревне то в джинсах, а то и вообще в одних плавках. Внучка стыдилась перед своими сверстниками топить баню и краснела от того, что уборная на повети не запиралась, а слово «полати» просто не переваривала.
Иван Андреевич начал с того, что вытащил из передка широкие, опоясывавшие все стены, лавки. В передке стало еще просторнее. Иван Андреевич купил в магазине сельпо дюжину стульев и расставил их в красном углу вокруг стола. Не прошло и месяца, как чуть ли не вся деревня сделала то же самое: лавки начали выволакивать не только из передков, но и из зимовок, пилили их на дрова либо оставляли на улице около палисадов.
Никто не знал, что будет дальше, но все один по-за другому сделали именно так. Иван же Андреевич разломал и выкидал из передка еще и полати. Жена его, Наталья, несмело пыталась протестовать: зимой на полатях всегда хранился лук, и в избе без полатей стало как-то пустынно. Но Иван Андреевич не слушал старуху. Все стены в передке кое-как оклеили голубыми обоями. Иван Андреевич покрасил дверные косяки тоже голубым, половики выбросили и пол тоже покрасили, правда, не в голубое, а в коричневое. И опять же двое соседей Ивана Андреевича не стали терять времени, они сделали то же самое, только обои купили другой расцветки. За этими соседями избы оклеили и покрасили еще в двух или трех домах. К следующему Первому мая вся деревня только и думала, где бы купить краски, обоев, олифы и т. д. Все-таки до города было далеко и за материалами ездили по очереди.
Что можно было сказать обо всем этом? Я не узнал деревню, когда приехал сюда. В каждом доме скрипели жидкие сельповские стулья, на них было боязно садиться. Иные уже валялись на чердаках и в разломанном виде. Голубые и розовые обои, оборванные котами и ребятишками, лоскутьями висели на стенах. Клопы, букашки и мокрицы, уже завелись под ними. Стены уже нельзя было мыть на праздники с мылом, голубые и коричневые косяки, заборки и матицы выглядели удручающе и нелепо, но покамест никто не замечал этого. Наоборот, я примечал гордость во взглядах, вот, мол, и у нас не хуже, чем у других.
Мне казалось, что на этом жители Д…ва приостановятся в своем неумеренном стремлении к прогрессу, к городской культуре, и я не ошибся. Больше того, первый зачинатель и прогрессист Иван Андреевич вскоре попал в жестокий просак, он явно перестарался.
Однажды, незадолго до нового приезда упомянутой мною внучки, Иван Андреевич вздумал ликвидировать в передке русскую печь и сложить вместо нее щиток с плитой, как у нас говорят, «голландку». Раньше Наталья не особенно противилась мужниным начинаниям, теперь же, несмотря на одряхление и старость, встала-таки за печь горой. Но она не смогла переупрямить мужа.
В самом деле, что значит для деревенской хозяйки русская печь? Да и не обязательно для хозяйки? От рождения и до смерти каждого сельского жителя печь была в доме средоточием жизни, центром всего и вся. По старым, еще языческим верованиям, под печью жил хранитель и пестун всего хозяйства — домовой, печь кормила и обогревала, лечила болезни, утешала и успокаивала людей в горькие или холодные ночи. Она сушила зерно, лучину, плотницкие и столярные заготовки, грела для скота воду и пойло, была пристанищем детям, старикам и увечным. Печь не остывала в доме порою по сто или более лет, пока не построят новый дом. Холодный очаг означал смерть, небытие…
Когда Иван Андреевич разломал печь в передке, Наталья сперва перестала быть разговорчивой, потом как-то незаметно сгорбилась, ослепла, полежала недельку и умерла. На похороны приехали из разных городов сыновья и дочери, справили небольшие поминки, а заодно помогли Ивану Андреевичу выволочить брусья от опечка, глину и лишние кирпичи. Когда все разъехались, он сам сложил маленькую печку с плитой, и я зашел как-то к нему в передок. Он сидел за столом в фуфайке. У нас не получилось ни беседы, ни разговора. Слишком неуютно было в этой большой, даже летом холодной избе, окрашенной и оклеенной, с шестью или семью стульями вместо лавок, со старинным шкафом, который стоял у стены как-то совсем нелепо и неуместно…
«Интересно, — подумал я, уходя, — последуют ли соседи такому примеру? Начнут ли сразу крушить печи или немного погодят?» Тогда мне не удалось узнать этого, надо было уезжать. И вот совсем недавно, спустя год после того, я вновь побывал в Д…ве. Оказалось, что под горячую руку два соседа Ивана Андреевича разломали было печи. Но они быстро, буквально через два месяца, одумались, и им пришлось звать того же Ивана Андреевича, чтобы восстанавливать разрушенное. Выпекать пироги, варить суп и греть воду для скота приходилось в зимовках, тогда как жили в летнее время в передке, а это оказалось не очень-то сподручным. Мужики устыдились содеянного. У них хватило не только здравого смысла, но и юмора, чтобы поиздеваться над собственной ошибкой:
— Эк, как нас Иван-то Андреевич подвел! — рассказывали они кому надо и не надо. — Как подвел!
Иван же Андреевич по-прежнему твердил о вреде и ненужности этой «хламины». Никто не мог доказать ему, что он зря изломал большую печь и поставил щиток, старик упрямо отстаивал прежние, взгляды.
Однажды, уже под осень, сосед-тракторист ездил за пять километров в деревню, где продавалось «белое», которого в ту пору не оказалось в своем магазине. Он случайно зашел в один дом, чтобы опохмелиться, и неожиданно обнаружил там Ивана Андреевича. Тот сначала помалкивал, лежа на печи, но его выдал кашель… Выяснилось, что Иван Андреевич не зря за пять километров ходил за хлебом. Изредка он заходил к свату и, ссылаясь на простуду, лазал на печку греться. Но даже после того, как об этом узнали все в Д…ве, он продолжал твердить свое, мол, печь не нужна, мол, все сделал правильно. «Откуда такое упрямство и самолюбие? Неужели так трудно признать ошибку?»— спрашиваю я сам себя. И не нахожу ни ответа, ни объяснения. Иван Андреевич по-прежнему чуть ли не с пеной у рта пред всеми отстаивает свою правоту. Он стал всеобщим посмешищем, и его называют теперь чуть ли не дурачком. Жаль, ведь хороший и умный, в общем-то, человек…
Стояла зима, распечатали новый год. Вот так всегда: глянешь на календарь и вздрогнешь. Будто окатили тебя голого ледяной водой. Год промахнул, как по щеке смазал, а что сделано? Долги самому себе растут, как поленница под руками хорошего дровосека.
Той зимой прижало меня к стенке еще и самое срочное, совсем неотложное дело.
Я лихорадочно начал прикидывать, куда бы смотаться? Хотя бы на неделю. В Переделкино? В Комарове? Но литфондовские путевки, во-первых, кусаются, во-вторых, их надо заказывать за год; в-третьих, меня тошнит от бесконечного литературного трепу.
Знакомые люди предложили поехать на озеро Кубенское, в деревню Пески. Вологодские охотники устроили там свое становище. Дом с паровым отоплением и совсем пустой, живи сколько хочешь. Я не стал долго раздумывать. В тот же день, под вечер, приехал в Пески.
Отпустил машину, встал на дороге и стою как дурак. Такая тишина, что звенит в ушах. Ни самолетного гула, ни рыканья мотовозов, которые всю ночь молотят на Вологде-первой. Ни этих диких магнитофонных джазов, ни постоянного телевизорного бурчания в соседних квартирах.
Снег мерцал под луной, воздух был чистый, густой, холодный. Уборщица подала мне ключ от дома, показала комнату. Я остался один, все мои обязанности заключались в том, чтобы изредка подкладывать в печь полено-другое. О чем еще мечтать? Я сходил в деревню и запасся продуктами в маленьком местном магазинчике.
Не спеша разложил свои бумаги. Предвкушая хороший сон, устроил одинокое чаепитие. Было радостно от того, что завтра я займусь наконец делом. Это будет счастливое утро в субботу, тихое, солнечное, снежное утро. Сейчас я усну в спокойном и приподнятом настроении.
Но стоило мне забраться под одеяло, как морозное крыльцо заскрипело от множества ног. Пришлось открывать. В дом ввалилась шумная компания, приехавшая из Вологды. Охотники? Кой черт, охотники! Никто не имел никакого отношения ни к охоте, ни к рыбной ловле, хотя тотчас начались грандиозные приготовления к ухе. Зазвенели коньячные и водочные бутылки. Появился на столе замороженный аршинный судак, выловленный на каком-то городском складе в честь столичного гостя. После обильного ужина пошли «чапаевские» анекдоты, затем в доме послышались набившие оскомину «Подмосковные вечера».
Все мои планы рухнули с шумом. Ни о какой работе не могло быть и речи.