Василий Белов – Душа бессмертна (сборник) (страница 68)

Ливень был не долгим, но таким хлестким, что земля до вечера не успела впитать влагу. Везде на дороге стояли хоть и теплые, но глубокие лужи. В яружных низинках было за голенище воды. Хлюпало в сапогах, и как только вышли на очередную деревню, решили переобуться, пообсохнуть и отдохнуть. Высокая спелая рожь стояла по обе стороны. Окопницы на ходу срывали колосья, мяли в ладонях. Приходилось останавливаться, класть котомки на землю и выдувать мякину.

— Ой, девушки, нам эдак ведь не дойти! — сказала Киюшка.

— Не дойти, — согласилась Маруся.

— Я дак совсем пакнула. Сцяс свалюсь. — Фаинка села на сухое место во ржи, Киюшка начала ее поднимать.

— Не вались, Фая, не вались! Повалимся, дак тут и погинем. Да отступитесь вы от колосьев-то! Уж лучше в избу зайти да попросить милостинку.

— Стыд, Господи.

— Стыд не дым, глаза-ти не выест! — сказала Киюшка. — За волоком-то. Километров двадцать, рядом считай. Божатка в деревне. Попросим ради Христа, дойдем до божатки-то. А уж там-то и дом близко, за день дойдем.

— А ну как на волоку-то умрем?

— Давай, Фаинка, ты первая! Зайди в избу, перекрестись. И скажи: «Дайте милостинку, ради Христа!».

Фаинка замахала руками:

— Ой, нет! Мне ни за что не сказать! Маня, иди ты.

— А вот, — распорядилась Киюшка. — Мы по жеребью. Завязывай, Маня, три узла на платке!

— Не буду и тянуть, к лешему, к водяному, — запротестовала Фаинка.

Маруся тоже заотказывалась.

Нет, упряма была и Киюшка. Начала считалку на троих, как играли, когда были маленькими: на кого выпадет, тот идет первый просить милостинку. И выпало как раз на Марусю.

Фаинка обрадовалась, а Киюшка виду не подала:

— Иди, Маня, иди не бойся! Дома не скажем.

Легко сказать «иди»! Никогда в жизни в чужих людях Маруся не попрошайничала, не христарадничала и большая Марусина родня. Даже на погорелое место не ходили просить, когда лет сорок назад случился пожар. А тут.

Пришлось Марусе идти.

Деревня была невдалеке от дороги. Фаинка и Киюшка остались во ржи. Спрятались, затаились.

Маруся оставила поклажу с ними, пересилила себя и пошла. Тропа, обросшая подорожником и мать-и-мачехой, вывела ее к первым амбарам. Куда идти? В какие ворота? «Господи, подсоби. Господи, прости, спаси и помилуй, стыд-то какой.».

Она не осмелилась заходить в ближний обшитой и крашеный дом, она ступила к воротцам старых, с обросшим въездом хором. Ворота были открыты. Ноги едва не подкосились, когда Маруся поднялась в сени и взялась за скобу. Ступила за порог, остановилась у двери, молча перекрестилась. Щеки горели как в кипятке. За столом, под святыми, сидела семья, то ли чай пили, то ли была паужна. Человек шесть, с мужиками. Девка и молодой парень с любопытством глядели. Кошка подошла, потерлась о Марусину ногу. Хотелось Марусе убежать либо хоть провалиться от стыда в землю, но тут хозяйка догадалась, кто пришел и что надо делать. Она отрезала от каравая большой урезок, посолила и позвала светлоголовую девчушку, которая играла на лавке в кумушки:

— Катюшка, бери-ко да подай милостинку.

Девочка взяла хлеб и несмело подошла к Марусе, издали протягивая ручонку с куском.

— Чево, девушка, ты пройди да присядь! — сказал мужик, бритый, но с усами. — Вроде ты не похожа на нищую-то.

— Да тибе-то, Михаиле, што? — заругалась хозяйка. — Похожа ли не похожа. Просят, дак надо дать. Ну-ко вон отщипни ей сахарку.

Маруся даже не помнила, как оказалась на улице. «Сказала ли хоть спасибо-то? Вроде сказала. — Лихорадка трясла Марусю. — Нет, хватит одного куска, больше она не зайдет ни в один дом».

Маруся вернулась в рожь. Кусок хлеба Киюшка разделила на три части, но Маруся не хотела жевать. Сидела во ржи, глотала слезы.

Фаинка с Киюшкой в одну минуту ополовинили милостыню. Они вышли из ржи и попили из дождевой лужи.

— Пойдем, Маня, пойдем. Не плачь.

Поле оказалось широким, дорога до следующей деревни очень долгой. В той деревне очередь просить милостыню была Фаинкина, и Фаинка не постыдилась зайти в два или три дома.

В третьей деревне просить пошла сама Киюшка.

Фаинка с Марусей подождали ее за околицей. Она прибежала как нахлестанная:

— Девушки, матушки, гли-ко, чево мне дали-то! И хлеб, и пирог, да еще и пареница. Весь чугунок высыпали!

Она развернула передник, в нем красовалась целая куча пареной брюквы.

Похохотали за торопливой едой, да надо было идти. Солнце опять клонилось к лесу. День снова заканчивался, но силы в ногах как будто прибыло и надо было идти. В последней перед большим волоком деревне снова призадумались, не остаться ли ночевать? Опять все дело поворотила Киюшка: «Пойдем да пойдем, чево нам в Терехове ночевать? Семь верст не шибко и много. Неужто в Ульянинскую к ночи не выйти? А после Ульянинской и до родни-то рукой подать, и всего-то верст десять-двенадцать.».

Забежала Киюшка в крайний дом, не за милостыней, а чтоб расспросить поточнее дорогу. Забежала — и дальше, дальше к лесу. Фаинка с Марусей не успевали за нею.

— Вишь как бежит! — ворчала Фаинка. — Все к своему Колюшке. Маня, чево скажу-то, послушай-ко.

— Чево?

— Да остановись, чево-то на ушко скажу.

Маруся остановилась. Киюшка уходила вперед, не оглядываясь. Фаинка заговорила на ухо шепотком:

— Колюшка-то у ее до цево стыдлив. После-то свадьбы ведь врозь и в баню ходили. Больше нидили жили, а она все в девках. Так и на окопы ушла.

«Ты-то, Фая, откуда все знаешь?» — рассердившись, хотела спросить Маруся. Но не стала грешить, да и Киюшка как раз оглянулась.

Колесная дорога пересекла осек. В поскотине сосновое мелколесье росло по горушкам. Дальше одна за другой пошли сенокосные пожни. Фаинка вдруг взвыла чуть не на весь лес. Подружки остановились, кинулись к ней. «Что да чего, проколола ногу, что ли, сучком? Чево стряслось?».

— А ничево.

— Товды чево ревишь-то?

— Да как. Он. он, сотона. голую видел. может, снял на картоцьку. В Германию свезет да и будет показывать. У-у-у!

Фаинка остановила свой рев потому, что кто-то заухал в лесу, слева и спереди. Девки в молчании переглянулись. Пошли потише. За полянкой начался густой хвойный лес, дорога пошла под уклон к болоту. Перешли вброд небольшую, но холодную и быструю струю лесного ручья. Вода после грозы еще не скатилась в болото. Снова послышался крик из дали.

— Ухают. Наверно, по ягоды ходят, — догадалась Киюшка.

И правда, когда прошли небольшое болотце и дорога совсем сузилась, человек пять до нитки промокших старух и подростков впритык встретились с девками.

— Здравствуйте! — основилась Киюшка.

— Здравствуйте. Это вы куды, девушки? — Старушка поставила к ногам корзину с черницей. — Уж не в Ульянинскую ли на ночь глядя?

Девки рассказали, откуда они и куда идут.

— Ой, далёко! — заохали встречные. — Ой, вы бы ночевали сперва, а утром бы и шли! Ведь вы стемнеете.

— Одна хоть дорога-то? — спросила Киюшка.

— Дорога-то одна, да не больна добра. Будет после тропа. Восемь верст. Больно далёко. Туды уж и на лошадях-то не издят. Да вот за ричку-то переправитесь, там стоит сеновал, после еще одна пожня будет. С избушкой. Ну, а потом-то и отвороток нетут-ка до самой Ульянинской. Только больно далёко.

— Ну да до темна-то выйдут, ежели шибко идти! — приободрила женщина помоложе.

— Выйдут, выйдут, девки молоденькие, — поддержала другая. — Только лучше бы, девушки, шли бы с нами в деревню да ночевали.

— Спасибо, пойдем.

— Ну, со Христом, — сказала старуха, поднимая корзину с ягодами. Она несла ягоды через плечо на перевязи. Ягодники скрылись за поворотом лесной дороги, стало совсем тоскливо без них. Солнце едва пробивалось сквозь хмурые ельники. Закричала тревожно последняя вечерняя сойка. Дятел простукивал своим носом сухую лесину. В последний раз послышалось сзади бабье уханье.

Через плечо, на перевязи несли свою поклажу и наши спутницы. Пусто почти, легка девичья ноша, да ноги за три дня ходьбы совсем остамели.

— Говорят, выйдем засветло, ежели шибко пойдем! — сама себя подбодряла Фаинка.

И они пошли было «шибко». И может быть, прошли бы засветло этот длинный волок, если б не набросились на черницу. Хотя придорожные ягодные горушки давно были обобраны, осбираны бабами и оклеваны глухими тетёрами, все равно ягоды еще попадались. Девки жадно брусили, горстями кидали в рот сочные ягоды, жалели, что собранные куски хлеба съели еще в поле, без ягод.

— Девки, девки, а дорога-то где? — Киюшка первая поднялась с колен. — И солнышка нету.

Бросились на дорогу, а дороги нет. В другую сторону кинулись — там совсем бурелом и густой малинник. Дорогу, наконец, обнаружили и начали было наверстывать потерянное за ягодами время, хотя ноги совсем не слушались. Дорога была все еще в две колеи, но вскоре следы тележных колес и лошадиных копыт совсем пропали. Уже в сумерках тропа привела к довольно широкой реке. Вода, не больно чистая, поднявшаяся от обильного дневного дождя, неслась перед спутницами и крутила воронки.