Василий Арсеньев – Сотник Лонгин (страница 32)
Множество однопалубных суденышек как-то неуклюже и словно бы неохотно двигалось навстречу греческой флотилии, ведомой стратегом Фемистоклом, который, приняв воинственный вид, стоял на корме огромного флагманского корабля. Вдруг эллинские триеры, не разворачиваясь, дружно дали задний ход. И глупые варвары, ломая строй, погнались за ними на своих ничтожных ничем не защищенных корабликах. Гребцы, прикованные цепями к палубе, неслись навстречу своей погибели…
Бородатые изнуренные лица варваров были видны издалека пятистам тысячам одетых в белые тоги римлян, которые облепили все террасы и трибуны грандиозного амфитеатра, окружавшего выкопанное за Тибром озеро. На высоком берегу этого водоема, рядом с пристанью, от которой римские солдаты, наряженные в греческое платье, вышли в плавание, у подножия амфитеатра в удобных креслах сидели сенаторы, облаченные в тоги с широкой пурпурной каймой.
Кесарь Август со своими приемными сыновьями Гаем и Луцием на вершине насыпного холма занимали ложе, богато отделанное черепаховыми панцирями. Позади этого ложа стоял начальник дворцовой стражи, – рослый германец Берингар, вооруженный копьем и опоясанный коротким римским мечом. Он озирался по сторонам и один раз мельком встретился взглядом с женщиной, которая сидела чуть поодаль от императора, внизу на склоне холма. Бледное заплаканное лицо этой женщины сильно контрастировало на фоне темного платья, в которое она была одета. Поймав взгляд германца, глаза женщины вспыхнули злобными огоньками. Начальник стражи в ответ лишь криво усмехнулся и более не удостаивал ее своим вниманием…
Тем временем, с флагманского корабля, на котором стоял ряженый Фемистокл, вырвался трубный глас, который служил сигналом к атаке. И лавина эллинских триер обрушилась на врага, расстроившего свои ряды. Некоторые из «персидских» кораблей сделали довольно странный манёвр, – они развернулись, неизбежно подставляя свои борта и корму под удар могучих вражеских таранов. При этом гребцы, как их учили, дружно выкрикнули:
– Слава великому Кесарю! Идущие на смерть приветствуют тебя!
На мгновенье повисла тишина, в которой словно гром среди ясного неба прозвучал чей-то пронзительный крик:
– Юлия, будь ты проклята! Да обрушится на тебя гнев подземных богов. Да будет мрачный Тартар твоим вечным пристанищем!
Бледная женщина вздрогнула. Она завернулась в покрывало, накинутое на голову, пытаясь укрыться от сотен тысяч любопытных глаз римского народа. Впрочем, городской плебс, запивающий дармовой хлеб дешевым вином, тотчас позабыл об этом происшествии, – взгляды многотысячной толпы были прикованы к озеру, посреди которого греческие триеры обитыми медью носами таранили беззащитные суденышки. Кормчие, стоящие у рулевых весел, бросались в воду за мгновение до столкновения, а гребцы, прикованные к палубе, были обречены…
Флагманский «персидский» корабль, разломанный пополам, шел ко дну с еще живыми матросами. Они кричали, взывая к милости богов, иные – извергали громкие проклятья…
Бледная женщина, закутанная в покрывало, закрыла лицо руками. Над ней вдруг нависла тень, и раздался суровый голос:
– Нет. Юлия. Ты не отворачивайся. Гляди! Смотри, что ты сотворила с этими юнцами. По твоей вине они теперь гибнут! – сказал седовласый старик в сенаторской тоге.
– Отец! – вскричала женщина. – Прости меня, – она внезапно рухнула на колени и обхватила его ноги руками. Но император оттолкнул дочь в сторону и с невозмутимым спокойствием вернулся на прежнее место. А Юлия, рыдая, распласталась на земле…
Солнце клонилось к закату. Навмахия, посвященная открытию храма Марса Мстителя на форуме Августа, подходила к концу. Победоносный греческий флот потопил несколько десятков вражеских кораблей, где в роли персов царя Ксеркса, павших в битве при Саламине, выступили знатные римские граждане. Это представление отличалось от прочих исключительным натурализмом. Так что пред ликующей толпой оживали строчки Эсхилловой поэмы:
За три месяца до этого
Золотая богиня, стоящая на высоком пьедестале, простирала свои крылья и выкидывала вперед руку с лавровым венком победителя, словно ожидая того, кто был достоин этой высокой награды. И он вскоре появился…
Оставив на форуме Юлия12 ликторов с фасциями, которые ему полагались, поскольку на тот год он в очередной раз был избран консулом, престарелый Август вошел в курию, где был встречен дружной овацией. Сенаторы, стоящие по обе стороны от помоста, на котором возвышались два консульских кресла, рукоплескали ему, восклицая:
– Ave, Caesar!
Валерий Мессала Корвин, второй в сенаторском списке, вышел вперед и произнес речь, которая стала вершиной его ораторского искусства: «Да сопутствует счастье и удача тебе и дому твоему, Кесарь Август! Такими словами молимся мы о вековечном благоденствии и ликовании всего государства: ныне сенат в согласии с римским народом поздравляет тебя Отцом Отечества».
Август был немало взволнован столь неожиданным началом дня и даже по-стариковски прослезился.
– Достигнув исполнения моих желаний, о чем еще могу я молить бессмертных богов, отцы-сенаторы, как не о том, чтобы это ваше единодушие сопровождало меня до скончания жизни! – воскликнул он и, движением руки показывая, что на сегодня довольно почестей, взошел по ступеням на помост и опустился в свое кресло. Рядом с ним сел второй консул, и Август, как принцепс, то есть первый сенатор, заговорил:
– На повестке дня организация торжеств по случаю предстоящего освящения храма Марса Мстителя. Прошло сорок лет, как я дал обет богу войны воздвигнуть в его честь храм, если он подарит мне победу над убийцами моего отца. Он внял моим молитвам, и я отомстил. Брут и Кассий поплатились за свое предательство, а теперь…
Сенаторы, вооруженные грифелями и вощеными дощечками, сидя в своих креслах, внимали словам того, кого они только что почтили титулом «Отца Отечества». Впрочем, из шестисот человек, которые присутствовали на заседании в курии, не набралось бы и сотни тех, кто искренне разделял слова Валерия Мессалы, – человека, который сначала служил у Брута, потом перешел к Марку Антонию, а впоследствии стал верным соратником Гая Октавиана, когда тот еще не был обладателем священного титула – Август.
После победы над Антонием и завоевания Египта, несмотря на настойчивые просьбы народа, Октавиан отказался от пожизненной диктатуры и даже провозгласил восстановление республики: «Из моей власти я передаю государство в распоряжение сената и римского народа». Империя Августа еще не очистилась от республиканских институтов вроде народных собраний. Впрочем, это никогда не мешало принцепсу подыскивать себе наследников, чтобы им завещать помимо всего прочего также и свою безграничную власть. Сначала он выдал свою единственную дочь Юлию замуж за некоего Марцелла, надеясь обрести в нем преемника, но, когда тот умер совсем юным, передал ее своему другу Марку Агриппе, – Юлия в этом браке родила пятерых детей, в том числе Гая и Луция, которых Октавиан позже усыновил. Но внезапно не стало и Марка Агриппы, тогда Юлия досталась пасынку божественного Августа, сыну его жены Ливии Друзиллы – Тиберию Нерону.
Тиберий на тот момент состоял в счастливом браке с добродетельной Агриппиной, которая родила ему сына Друза. Но, как говорится, не было печали, да черти подкачали! По воле Августа он был вынужден развестись с любимой женой и взять в свой дом в Каринах его дочь Юлию. Семейная жизнь не заладилась с самого начала. Правда, вскоре Юлия зачала ребенка. С рождением мальчика появилась надежда, от которой, впрочем, ничего не осталось, когда младенец умер. Юлия и прежде не отличалась целомудрием, а теперь пустилась во все тяжкие…
Для того чтобы избежать позора, Тиберий отправился в добровольное изгнание на Родос, где он и пребывал четвертый год подряд. А вокруг Юлии, тем временем, ходили «табуны любовников», среди которых было немало всадников и даже сенаторов. Так, перед чарами этой ветреной красавицы не устоял Юл Антоний.
Малолетнего сына своего лютого врага Октавиан не только пощадил, но и ввел в свою семью, передав на воспитание своей добродетельной сестре Октавии, – в надежде на то, что под ее присмотром из него вырастит настоящий человек. Только много времени спустя божественный Август уразумел, какую гадину пригрел на своей груди… Юл за счет покровительства принцепса стремительно прошел все ступени карьерной лестницы, – добыл себе консульство, стал наместником в одной из провинций, удостоился сенаторского звания. И, тем не менее, он не испытывал ни малейшей признательности к благодетелю, почитая его виновником гибели своего отца. Долгие годы Юл жил мечтою о мести и теперь, видя, как его враг принимает все новые и новые почести, он едва не выдал себя. Глаза этого брутального человека горели адским пламенем. В его душе клокотала жгучая ненависть, которая рвалась наружу. Семпроний Гракх, сидевший рядом с Юлом, заметил его состояние и тихо, улыбаясь, осведомился:
– Юл, что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?
Консуляр, из груди которого рвался крик бешеной ярости, только что-то невнятное пробурчал в ответ и, едва кончилось заседание сената, сорвался с места и выбежал из курии. На римском форуме, как всегда, было много народа. Люди толпились у ростр, обсуждая городские сплетни, шумели возле торговых лавок и у колодца, облюбованного ростовщиками, играли в кости на ступенях и мраморных полах базилик, откуда вырывались увлеченные спором нарочито громкие голоса тех, кто завсегда участвует в гражданских тяжбах. Все шарахались от человека в сенаторской тоге, который был явно не в себе. Казалось, Юл готов расправиться с любым, кто встанет у него на пути. Его глаза налились кровью, и он как разъяренный бык рвался вперед, туда, где маячила красная тряпка…