Василий Ардаматский – В апреле сорок второго… (страница 6)
– Извините, пожалуйста. – Дурацкая фраза вырвалась у меня прежде, чем я успел прикусить язык.
Цветков не спеша повернул голову и спросил:
– Это еще что?
Я глянул в угол на полированный ящик немецкого приемника и довольно угрюмо пробормотал:
– Предъявите свои документы на право пользования радиоприемником в военное время.
Цветков с полминуты поглядел на меня и спокойно сказал:
– Давно служишь?
– Что?..
– Служишь давно?
Мой голос звучал растерянно, его – пренебрежительно.
– Два месяца служу.
– В комендатуре?
– В комендатуре.
– Стариковская работа. Тебе-то что там делать, лейтенант? На фронт просись, ордена добывать.
Я опустил голову. Мы оба играли. Он – роль бывалого фронтовика, я – глуповатого, исполнительного по молодости лет службиста. Я видел его игру, видел ли он мою?
Между тем Цветков достал бумажник. Раскрыл офицерское удостоверение капитана интендантской службы, я сличал карточку с оригиналом. Наконец-то я мог спокойно разглядеть лицо Цветкова.
Оно было худощавое, умное, с негустыми, четкого излома бровями. Волосы уже начали редеть: Цветкову было лет тридцать пять. Глядел он равнодушно и слегка пренебрежительно, не то на меня, не то сквозь меня.
– Ну, что, лейтенант? – сказал Цветков. – Изучил? Тогда поехали дальше, вот справка госпиталя: по ранению я освобожден от службы на шесть месяцев. Впрочем, тебя, кажется, не это интересует… Вот, пожалуйста. Трофейный приемник подарен мне военным Советом Армии за выполнение спецзадания… Читай: «…с разрешением пользоваться в пределах фронта».
Я читал. Все верно. И справка госпиталя сфабрикована на таком же бланке, что и справка, украденная Духаренко, только срок отпуска вырос. И в других бумагах видна та же рука…
Да, что-то не похож Цветков на дезертира. Все продумано, обосновано. Все ловко, только вот почерк один и тот же…
Я не выхватил пистолет. Ведь тогда капитан, наверное, кинулся бы к своему. Нет, я не боялся: неожиданность была на моей стороне. Цветков имел бы один шанс из десяти. Но мне не хотелось давать ему и этот шанс. Недаром Прут как-то в сердцах сказал Клименко, что одну смелость нужно пускать в ход лишь в тех случаях, когда не хватает ума…
– Я, конечно, понимаю, – сказал я, туповато морща лоб. – Награда – это, так сказать, совершенно особый случай. Но тем не менее надо регистрировать. Если вы, так сказать, не возражаете, давайте пройдемте в сельсовет, оформим необходимые документы, чтобы я мог сам всё дооформить и чтобы вас, так сказать, больше не беспокоить.
– Какой там сельсовет! – сказал Цветков. – Дрыхнут, небось.
Но тут женщина, до сих пор лежавшая молча, вмешалась:
– Да что ты, Коль! И вовсе Аким Федотыч не спит. Он всегда до свету встает. Прямо дома и застанете, чем после в сельсовет переть на край села!
Цветков взглянул на нее так же равнодушно и пренебрежительно, как прежде на меня, и усмехнулся:
– А что, лейтенант, и баба порой дело говорит. Бывает такое, а?
– Я считаю, гражданка рассуждает справедливо.
Я по-прежнему говорил тоном, каким, по-моему, стал бы говорить глуповатый молодой канцелярист.
– Ну, что ж, пошли…
Цветков обулся, надел гимнастерку и шинель. У двери я почтительно пропустил его вперед. Когда он вышел не крыльцо, я вынул пистолет и оказал негромко:
– А ну, руки вверх, быстро!
Цветков не обернулся, даже не вздрогнул. Но я чувствовал, как, напрягшись, сошлись в пружину все его мускулы. Он чуть-чуть повернул голову, и пружина не распрямилась; он увидел автомат Филенко.
– В чем дело, лейтенант? – спросил Цветков, не поднимая рук.
– На валяйте дурака. А ну – руки!
Тогда он обернулся и, не спеша поднимая руки, сказал совершенно спокойно:
– А ты, оказывается, хитер, лейтенант.
Понятые – бухгалтер и его жена – молча глядели, как я описывал документы Цветкова, покосились на его новенький «вальтер», который я нашел в ящике стола. Надежда о чем-то испуганно спросила его. Цветков усмехнулся и сказал:
– Собери-ка еды на дорогу. Поживей.
Когда мы вышли за село, он поинтересовался:
– Далеко ведете?
Я ответил:
– В штаб армии.
– Под расстрел, значит, – спокойно констатировал Цветков.
– Как решит трибунал.
– Решит, ясно, расстрел… Отыгрался… – И добавил без особого огорчения: – Что ж, не первый солдат из-за бабы под пулю идет. Любовь зла…
Но интонация, с которой он произнес эти слова, показалась мне в чем-то фальшивой.
День, как назло, был ясный, солнце припекало. Через каких-нибудь два часа дорога безнадежно раскисла. Мы шли медленно, при каждом шаге поднимая вместе с сапогом полпуда глины. Впереди я, потом Цветков, за ним Филенко. Через километра три сменились: впереди Филенко, за ним Цветков, за Цветковым я. Все трое в военной форме. Только у арестованного в петлицах нет знаков различия, да за плечами у него объемистый рюкзак.
Мы здорово намучились, пока дошли до станции. Зато дальше нам просто везло. Откуда-то к перрону подали почти пустой пассажирский состав. Я опросил дежурного, куда идет поезд. Оказалось, к фронту, нам по пути. Бывают чудеса на свете!
– Как в сказке, – сказал я.
– Як в мирное время, – согласился Филенко.
Мы заняли купе в плацкартном вагоне.
Вот и выполнено задание. Цветков задержан, хорошо задержан, без потерь. Теперь можно отдыхать. Можно полуприкрыть глаза, прислониться затылком к дрожащей стенке купе и слушать стук колес, стариковское бормотание проводника, редкие гудки паровоза. К утру, пожалуй, будем в Лисичанске; оттуда добираться в дивизию легче, чем от Кременного…
Нас остановили на каком-то безлюдном разъезде. Прошло два часа, но мы все еще стояли. Темнело, а мы стояли.
Дул ветер, скрипели по песку насыпи чьи-то шаги.
Что случилось, почему стоим? Спросить не у кого: проводник давно ушел. Встречный, что ли, ждем? Или уголь кончился?
Кое-кто из соседей по вагону улегся спать. В соседнем купе то и дело перекатывался смех; остроглазый парень с пустым рукавом рассказывал попутчикам фронтовые байки и анекдоты.
Цветков забрался на вторую полку, пристроил под голову рюкзак и долго курил, аккуратно пуская дым в вентилятор. Потом достал из рюкзака какую-то еду, пожевал и плотно завернулся в шинель, выставя наружу небольшое хрящеватое ухо. Вроде уснул.
Нас с Филенко тоже клонило ко сну.
– Лягайте, товарищ лейтенант, – предложил ефрейтор. – Я покараулю.
– Потерплю, – ответил я. – Лучше сперва ты.
– Та я шо, я звычный…
Так и сидели мы оба до полуночи. Лишь тогда уже тоном приказа я предложил Филенко ложиться спать. А под утро ефрейтор сменил меня, и я поспал часа три.
Завтракали всухомятку; бачок с кипятком в конце коридора опустел еще вечером. Лишь Цветков, разложивший отдельно на лавке свою снедь, раза два отхлебнул что-то из плоского немецкого термоса. Все, что он делал, было аккуратно, педантично. Что-то неуловимо чуждое проглядывалось в его облике, поведении.
Потом я пошел выяснить обстановку. В головном вагоне собралась вся поездная бригада. Седой проводник приветливо кивнул мне.