Василий Ардаматский – В апреле сорок второго… (страница 2)

Мог ли такой вояка перебежать к фашистам? Вряд ли.

Для этого нужно было перейти линию фронта, то есть переползти сто-двести метров «ничейной земли», каждую секунду рискуя получить пулю в лоб.

Возможно, Духаренко похищен вражеской разведкой? Такие случаи на фронте бывают.

Но вот беда: вместе с Духаренко исчезли некоторые его личные вещи, включая безопасную бритву – предмет, не столь уж необходимый для фашистской разведки. Да и находился Духаренко не на переднем крае обороны, а в довольно прочном тылу.

Значит, наиболее вероятной является третья версия: Духаренко просто дезертировал.

Что мне оставалось делать?

Я не знал, в какую сторону он мог податься. Семьи у него не было, родных тоже. Поэтому я ограничился тем, что допросил свидетелей из числа его однополчан и на всякий случай послал запрос в город, где Духаренко сидел в тюрьме.

На быстрый ответ надеяться не приходилось: письма тогда шли по пять-шесть недель.

Начатое дело я со спокойной совестью человека, выполнившего свой долг, запрятал поглубже в ящик Гель-тура: я рассчитывал, что вернусь к нему только месяца через два, чтобы подшить ответ на запрос. Но достать дело из ящика пришлось уже на следующий день.

Несколько бойцов из полка, в котором служил Духаренко, посланные в тыл за фуражом, неожиданно натолкнулись на «пропавшего без вести» в небольшой деревушке Серебрянке, километрах в пятнадцати от части. С рюкзачком за плечами он бодро шел по направлению к фронту.

Духаренко был навеселе, с бойцами разговаривал смело, хвастал своими успехами у местных женщин и уверял, что за выдающийся боевой подвиг командование предоставило ему двухдневный отпуск.

Бойцы выслушали Духаренко, не поверили и привели с собой.

Я допрашивал Духаренко у себя в кабинете, если только так можно назвать то постоянное место, где я обычно жил и работал, приезжая в полк.

Это был самый обыкновенный блиндаж с земляным полом, присыпанным красноватым песком, и трофейной чугунной печуркой в углу. Посередине блиндажа – вкопанный в землю столбик с прибитой к нему сверху грубо сколоченной крышкой: мой рабочий стол. Высокие нары, щедро устланные лапником, три нескладные табуретки и лампа-молния под потолком – вот и вся «мебель».

Но ведь о блиндажах судят не по нарам и табуреткам. Три наката толстенных бревен, обшивка стен, ступеньки – все это было сработано прочно и добросовестно. В таком блиндаже даже прямого попадания снаряда можно было не опасаться.

Разговор у нас с Духаренко примерно такой:

– Как вы очутились в этой деревне?

– Сперва пешком, а там на попутной.

Ответ издевательский.

– Вы знаете, как называется ваш поступок?

– Да как он называется? Ушел, и все.

Его благодушие раздражает. Я сурово говорю:

– Нет, в наших законах есть более точное определение для таких действий – дезертирство.

– Ну, это вы зря, гражданин следователь, – усмехается Духаренко. – Если бы я захотел дезертировать, я бы в Ташкент драпанул, а то куда подальше. Вы же знаете: я назад шел.

Что ж, в его словах есть своя логика. Но и двухдневная самовольная отлучка – тяжелый проступок…

– Почему вы самовольно ушли из части?

– Надоело. Сиди тут и жди, пока какой-нибудь фашистский вшиварь тебе пулю промеж глаз влепит или бомбой трахнет. Развлечения никакого. А в деревне этой у меня баба знакомая, Фроська. Когда я на фронт с маршевой топал, мы там заночевали. Дай, думаю, смотаюсь к ней в гости на ночку, пока в резерве стоим…

– Собрались на ночку, а уже двое суток гуляли?

– Это верно, лишек перехватил. Да вы, гражданин следователь, напрасно сомневаетесь. Хоть так, хоть этак. Все равно ж назад шел.

Медленно перелистываю бумаги, разложенные на столе. Вот акт задержания, список вещей и документов, отобранных у Духаренко. Они написаны на листках ученической тетрадки корявым почерком старшины роты, к которому вначале был доставлен «пропавший» солдат.

А вот и сами документы. Я перебираю их. Солдатская книжка, какие-то справки…

По списку документов должно быть девять. Я пересчитываю – девять. Значит, все в порядке.

В конце концов я решил, что следует, не мудрствуя лукаво, записать все показания Духаренко и кончать дело. Ведь от меня теперь требуется только это…

Наутро я выехал в прокуратуру. Трофейная кобыла с романтическим именем Эльма, стихийно переименованная ездовыми в Шельму, осторожно ступала по рыхлому уже насту.

Откровенно говоря, я был, в общем, доволен собой.

В конце концов по-настоящему работать с Духаренко я начал лишь вчера, а уже сегодня дело оформлено. Есть показания старшины и солдат, задержавших «пропавшего без вести». Есть показания самого Духаренко… Нет, дорогие профессора, не зря вы ставили отличные отметки студенту Кретову! И пусть пока дела попадаются мне на редкость нудные – попадется же когда-нибудь настоящее? Эх, скорее бы!..

Дорога повела вверх, на поросшую кустарником высотку. В это время сзади, из молодого ельничка, подряд, с короткими интервалами ударило несколько ружейных выстрелов. Эхо я уже не услышал: оно растворилось в растущем рокоте моторов самолета. Так и есть – «рама»… Это чертов «фокке-вульф» чуть не каждый день прогуливается над нашими позициями. Он действительно похож на раму, потому наши бойцы и произносят с такой ненавистью эго безобидное слово.

В прокуратуре я застал одного Гельтура. Хранитель нашей канцелярии не без ехидства приветствовал меня:

– Ну-с, с чем пожаловал на сей раз, пламенный патриот юстиции?

– С законченным делом, – небрежно ответил я.

– Уже? – удивился Гельтур. – Прости за комплимент, Алеша, но ты молодец.

– Да что там! – слегка покраснев, отмахнулся я. – Дело ясное, как гривенник. Через два часа во всем сознался…

Собственно, «сознался» Духаренко сразу же. Но «два часа» звучало гораздо солидней: значит, все-таки упирался, а я разоблачил.

– Вещдоки привез?

Я выложил перед Гельтуром дело и протянул ему сверток с документами и справками, отобранными при аресте у Духаренко.

Гельтур все перелистал, потом пересчитал и, наконец, перечитал от начала до конца со свойственной ему фанатической аккуратностью: даже пальцем водил по строкам.

– Да, дело ясное, что дело темное, – наконец изрек он.

Эту реплику я пропустил мимо ушей.

– Ну и что же ты теперь собираешься с этой историей делать дальше? – поинтересовался Гельтур.

– Напишу заключение и толкну дело к Пруту, – беззаботно ответил я и тут только обратил внимание на чересчур ласковый тон Гельтура. Но было уже поздно.

– А как вы, молодой человек, объясните эту справочку? – с наслаждением спросил он.

– Эту бумажку?

– Этот до-ку-мент, молодой человек. Документ, оказавшийся в руках подследственного.

Я взял узкий потертый листок.

Справка как справка. Серая бумага, фиолетовые чернила, в углу штамп госпиталя, заверена гербовой печатью. Если верить написанному, выдана она какому-то капитану Цветкову в том, что ему действительно предоставлен трехнедельный отпуск после ранения.

Черт возьми, как же я раньше не обратил на нее внимания?! Скорее всего, справка липовая, сработана на всякий случай самим Духаренко, и ее следовало приобщить к делу специальным постановлением как немаловажную улику. Но разве от этого что-нибудь в деле Духаренко существенно изменится? Вряд ли. Судя по всему, он действительно возвращался в часть.

– Так что же, юный детектив, вы на это скажете?

– А что мне говорить? – стараясь сохранить полное спокойствие, отвечаю я. – Можно, конечно, приобщить ее к делу.

– Можно приобщить? Иными словами, можно и не приобщать? – издевается Гельтур.

– Можно и не приобщать, – заявляю я уже из чистого упрямства.

– Молодой человек, свет Алешенька! – торжественно произносит Гельтур. – Как только окончится война, приходите ко мне на Крещатик.

Я вас пристрою в лучшую адвокатскую контору – полотером. Более серьезную юридическую должность я не смогу вам доверить при всем моем к вам расположении.

Деваться мне некуда, ведь осторожный Прут никогда не утвердит дела, если я не выясню происхождения этой злосчастной справки. На сей раз Гельтур абсолютно прав. Но устраивать всю эту комедию из-за пустой формальности, из-за какой-то жалкой бумажонки – это уж слишком…

– Отсюда до полка час езды. Час обратно, – вслух подсчитываю я. – Сорок минут на разговоры с Духарен-ко. Значит, самое большее через три часа я снова буду здесь. Подумаешь, до-ку-мент!

– Я засекаю время, – говорит Гельтур и картинно вскидывает смуглую волосатую руку с трофейными часами.