Василий Антонов – Стрела и мост (страница 2)

Любопытно, что возраст Андрея приблизительно совпадает с возрастом автора на момент написания «Стрелы». Это приближение к кризису среднего возраста, а то и проживания его в одном из вагонов своей жизни. Андрею под тридцать и его состояние может нести на себе отпечаток тревоги автора, острого и болезненного ощущения, что поезд надо останавливать, отжимать свой стоп-кран как можно скорее, иначе рискуешь примириться с происходящим, пойти на ранее неприемлемый, невозможный компромисс. Иначе говоря, страх вновь забыть о главном, смятение от осознания того, что это уже произошло, а то и происходило, причем не один раз – подталкивает Андрея к активным решительным действиям.

Почему же герой однажды забывает о главном? Или почему это вообще произошло с Андреем? Здесь мы видим чуть ли не главное предостережение автора для читателей, а может и себя самого. Путь Андрея – путь одиночки. Рядом с ним нет Хуана-Затворника, а потому ему приходится сталкиваться с совершенно новыми и необычными духовными ловушками и препятствиями. Да, путешествие между вагонами, пожалуй, носит куда более безопасный характер, чем радикальные прорывы за Стену Мира, но социальная действительность «Стрелы» усыпляет, убаюкивает по-своему.

Да, у Андрея все равно есть Хан. Старший товарищ, наставник, отчасти – учитель. Именно он встряхивает Андрея, приводит его в состояние повышенного осознания, помогает вспомнить о главном. Но если задуматься, то Хан не так важен для спасения Андрея, как Затворник для Шестипалого. Хан как бы немного отступает от Андрея, становясь элементом, частью диалога, который ведет с главным героем окружающий мир. Люди, вещи и явления, окружающие Андрея становятся репликами, обращенными к нему лично, причём многие из них несут в себе важную информацию, чуть ли не знание о том, как спастись, как остановить поезд. Видится идеальным решением вообще освободить повествование от Хана, исключить этого персонажа из числа пассажиров, привести Андрея к полному и окончательному освобождению через набоковскую мистику созерцателя, своеобразного соглядатая железнодорожного бытия, когда в наставнике-человеке попросту нет необходимости. С героем говорит Фатум, Судьба, Рок… Или как это принято сейчас говорить – Вселенная. Освобождая ученика от учителя, автор избавляет главного героя от потрясения, вызванного расставанием. Нечто подобное мы видим на примере Кастанеды, которому все равно пришлось остаться одному. Андрею сложнее, чем Кастанеде, который был свидетелем фантастического полета в неведомое нагваля Хуана Матуса. Андрей не увидит, как и когда Хан остановит свою «Желтую стрелу». Однажды, место Хана в купе займет посторонний человек и лучшее, что он сможет сделать – передать письмо. Но для Андрея это не будет потрясением, которым – возможно – для Кастанеды стал уход последнего Нагваля. Андрей все тот же герой-одиночка, которым и был вначале. В этом смысле, Андрей и не совсем ученик. Писатель освобождает главного героя от этого, в чем-то обременяющего и обязывающего к великим поступкам и свершениям статуса. Писатель пытается сохранить за своим героем – как и читателем, впрочем – право свободного поиска истины, поиска вне традиции, каких-либо авторитетов или священных текстов. Раз уж встретить дона Хуана никому из нас не выйдет, то лучше как можно скорее снять это ограничение, переписать код спасения таким образом, чтобы дать шанс одиночке, который начинает свой путь с нуля, двигается вслепую, наощупь.

А у одиночки куда меньше времени, ведь за его спиной нет традиции, нет опыта предшественников. Его задача неимоверно усложняется, ведь ему необходимо не только найти выход, но и успеть найти выход. Ключевое слово здесь – мистический, сакральный успех, ведь такому одиночке необходимо не только успеть разобраться в происходящем, но и успеть воспользоваться этим знанием.

Мы говорили, что героям «Затворника» противостоит система в образе комбината. Там есть противник, есть зримый враг, пусть даже не испытывающий ненависти, вероятнее всего даже не сознающий того, что для кого-то он является исчадием зла. Сотрудники птицекомбината просто делают свою работу. Но кто или что противостоит пассажирам «Стрелы»? Кто или что мешает им изменить свою жизнь, если мешает, конечно?

Что ж, наверняка есть виновники или даже виновник того, почему «Желтая стрела» превратилась в пожизненную тюрьму для своих пассажиров. Этим человеком может быть проводник, заинтересованный в том, чтобы никто и никогда этот поезд не покинул, с него не сошел. Возможно, в кабине этого поезда нет машиниста, но поезд идёт. Важнее, что все эти предположения несущественны, так как писатель не ставил перед собой задачу написать повесть или сценарий для фильма-катастрофы. В противном случае, мы бы получили превращение глубокомысленной лирико-философской истории в остросюжетный, но поверхностный боевик с хорошей порцией драйва для читателя и невроза для героев. История «Желтой стрелы» – это история мистическая, с краями скругленными в бесконечность, а потому и остановить такой поезд лучше всего изнутри, скажем так, в себе. Именно поэтому автор не заостряет внимание на фигуре проводника, не поднимает вопрос о наличии машиниста, проверки расписания или поиске стоп-крана. Если поезд и должен остановиться, то как-нибудь по-другому. Решить эту проблему в лоб, нахрапом, попросту не получится.

Да и ещё один важный момент. Прямой, непосредственной угрозы в виде разрушенного моста, который где-то там впереди – вроде бы как и нет. Это слишком отдаленная, размытая перспектива, чтобы прямо сейчас начинать нервничать и суетится. К тому же это может привлечь к себе лишнее внимание пассажиров, а кому понравится взбудораженный попутчик, наводящий лишнюю панику на пустом месте? Все спокойно, все на своих местах, а потому угроза железнодорожной катастрофы выглядит столь же далекой и абстрактной, как неизбежное угасание Солнца.

Вот и выходит, что скорейшего наступления решительного этапа для пассажиров – как бы не предвидится. В «Стреле» нет того давления обстоятельств, которое понуждало Затворника и Шестипалого сниматься с насиженного места. Да, поезд двигается; да, лучше его как можно скорее покинуть, но когда именно он полетит в пропасть – вопрос, на который ни у кого нет, как и не может быть ответа.

Но в чем же тогда опасность промедления? И первые главы повести отвечают нам на этот вопрос. Опасность – забвение. Опасность – сон. Пассажиры «Стрелы» умирают поодиночке. Они вообще умирают так, что об этом знают все, чего стоит сцена похорон в четвертой главе повести. «Стрела» опасна не этим, а своей большей-меньшей пригодностью для жизни.

Пассажиры как-то обустраиваются внутри вагонов, привыкают, приспосабливаются к этому. Именно поэтому, каждый лишний день, проведенный на рельсах, становится уроком приспособления к такому, более чем ненормальному, противоестественному существованию. И если герой не ищет свободы, не пробивается с боем к выходу, то он автоматически становится слушателем других курсов. Ну, например как стать богобоязненным и законопослушным пассажиром. Несколько позже, в лице второстепенных, проходных персонажей будут представлены бывшие друзья Андрея, которые сделали выбор в пользу приспособления, дальнейшей прижизненной адаптации. Каждый из них находит свои оправдания, у кого-то бизнес, необходимость крутиться и выкручиваться, у кого-то – семья.

По ходу повествования, Андрею на глаза то и дело попадаются разные пассажиры. И так как речь идет о людях, то это женщины в спортивных костюмах, с детьми на руках, мужчины с пивом, в общем, самые что ни на есть типичные обыватели. Это все тот же пресловутый социум, пусть и оторванный от нормальной повседневной действительности, но всё же худо-бедно приспособленный к происходящему.

Любопытно, что состояние детности подчеркивается писателем как атрибут привязки к внутреннему бытию «Стрелы». То есть, появление семьи, детей вынуждает забросить поиски стоп-крана и потихоньку обосновываться в одном из вагонов. Понятно, почему любовной линии не было в истории про Шестипалого, но заглядывая за этот текст в сторону первоисточника, мы видим, что подобного не было и в истории, рассказанной Кастанедой. Отсутствие любовной линии в «Желтой стреле» или других произведениях писателя, чем-то напоминает позицию закриптованного буддистского монаха. Мы видим, что Андрей пронзает социум, словно летящая стрела, хотя отношения с противоположным полом, как мне кажется, важнейший, если не сказать – неотъемлемый компонент социальной действительности. Несколько позже Андрей повстречается с одним из своих бывших друзей, кто успел обзавестись семьей. Так вот, с точки зрения, бодрствующего искателя истины, эти люди будут выглядеть довольно жалко.

Но Андрею попадаются и холостяки, мужчины-одиночки. Здесь стоит сказать и несколько слов о Петре Сергеевиче. Перед нами типичный представитель старшего поколения, человек старой закалки. Интересно, что наконец-то мы видим личность, того, у кого есть имя. В «Затворнике» социум не атомизировался подобным образом, оставаясь галдящей агрессивной толпой, но теперь мы имеем возможность не только подойти поближе, но и вместе с главным героем оказаться внутри. Тем более Андрею придется снова и снова возвращаться домой, чем для него будет родное, однажды обжитое купе. И Петр Сергеевич станет для него не просто соседом или случайным временным попутчиком, а кем-то более близким.