Василий Андреев – Народная война (страница 48)
— Постараемся, товарищ Шемет.
Надо было уходить и Дарневу, но ему хотелось сказать Бондаренко что-нибудь о Вере. У него родился план об использовании Веры в качестве связной. Пока Бондаренко разговаривал с Шеметом у двери, Алексей последний раз осматривал кабинет секретаря райкома партии. Все здесь было попрежнему: тот же стол, покрытый красным сукном, те же шкафы с книгами и газетами, портреты Ленина, Сталина, членов Политбюро. Только по-казарменному заправленная койка, стоявшая в одном из углов, нарушала обычный стиль этой кабинетной обстановки и казалась неуместной, совсем лишней.
— Разрешите, товарищ Бондаренко, с одним человеком поговорить о работе в подполье…
— Нет, нет, Леша, — перебил Бондаренко Дарнева, — оставь уж это право за нами. Как на самого себя, надеюсь я на тебя, Алексей. Обстановка меняется, завтра ты можешь оказаться совершенно в ином мире. Самый близкий друг твой не должен знать о твоей работе.
И Дарнев не решился заговорить о Вере.
Дарневу поручили очень ответственную работу: подготовить явки в городе и организовать базы в лесу для отряда. С этого времени ему запретили показываться людям на глаза.
— Учись, брат, конспирации, — сказал ему Бондаренко.
В одном из надежных домов города Дарнев устроил свою мать, Марию Ивановну, женщину лет сорока пяти. Немногословная, обходительная, от природы осторожная, расчетливая, с добродушным взглядом серых глаз, она очень подходила к конспиративной работе. В городе ее хорошо знали, как женщину степенную, работящую. Работала она в Потребсоюзе. Но наряду со службой успевала заниматься и домашним хозяйством — садом, огородом, которые у нее всегда были в образцовом порядке. Почти всех женщин она снабжала лучшими огородными семенами и рассадой.
У матери Дарнев и основал первую явочную квартиру. А сам поселился в лесу. Должность хозяйки явочной квартиры не страшила Марию Ивановну (на всякий случай ее снабдили документами, способными опорочить ее в глазах честного советского человека), но она беспокоилась о судьбе сына — Алексей был у нее единственный, она пыталась его уговорить не рисковать собой.
— Это не риск, мама, а исполнение долга перед Родиной, перед партией.
И почти каждую темную ночь приходил Дарнев в город, передавал матери необходимые задания, уточнял явки, изучал подходы. Словом, учился конспирации. С каждым его приходом Мария Ивановна замечала, как изменяется ее сын. Он отпускал усы, напоминающие лихими завитками на кончиках покойного отца. Он возмужал, лицо загорело, нос как-то выпрямился, вытянулся, от бессонных ночей глаза воспалились, а между густыми бровями залегла глубокая, точно шрам, косая морщина… Никто из горожан Дарнева больше не видел. Вера тоже потеряла Алексея и очень страдала. Ее мучала мысль о том, что Дарнев после недавней встречи обиделся на нее. Потеряв друга, она никак не могла объяснить себе, почему он исчез так внезапно. Вера пыталась узнать о судьбе Алексея через райком комсомола, но и там никто ей ничего не сказал.
Вера была занята эвакуацией школ. Райком комсомола и Вере предложил эвакуироваться вместе со школой. Она отказалась.
— Разве здесь нечего будет делать? — спросила она секретаря, а он ответил, что и без нее есть люди, райком уже наметил товарищей, которые должны остаться в городе, ей же надо быть со школой.
Вера смутно догадывалась, что Алексей готовится к работе в отряде, и не могла смириться с тем, что ее обошли. Правда, она не лезла напролом, но кое-что предпринимала. Она пустилась на поиски друга и этим совсем было сбила себя с толку.
Однажды ночью один из друзей Дарнева грузил в машину со склада муку и еще какие-то продукты, чтобы забросить их в лес на базу. Город давно погрузился в сон, на улицах не было ни живой души. Лишь на окраинах где-то лаяли собаки. С запада доносился глухой гул артиллерии. Шофер и грузчик были уверены, что людям теперь не до них, и перестали остерегаться. Вдруг слышат:
— Здравствуй, Вася!
Вася узнал голос Веры и оторопел: хотелось выполнить работу по секрету, а тут… на тебе — свидетель.
Он сделал вид, что очень рад встрече, и протянул Вере руку, а она продолжала:
— Мучным делом занимаешься? На дворе глухая ночь, а он склад разгружает… Уж не воришка ли ты, Вася? А?
Времени было в обрез, и неуместная шутка Веры его раздражала. Он отвел Веру в сторону и тихо сказал:
— Ты не знаешь, чем занята организация? Как тебе не стыдно, комсомолка!
— Не знаю, товарищ член бюро райкома комсомола, но догадываюсь… вы в прятки играете.
Васю от этих слов бросило в жар. Только теперь он понял, что с Верой поступили опрометчиво: ее надо было оставить для работы в тылу. Но решение уже состоялось, и его не изменишь.
— Тайны в нашей работе нет, Вера, — ответил он, переменив тон. — Эвакуируем! Все надо успеть эвакуировать…
— Почему же не в ту сторону? — перебила она. — Все эвакуируют на восток, а ты на запад. Не для немцев же, думаю, запасаешь?
Вася был обезоружен и боялся того, как бы не развязался его язык. Шутка — в деле проговориться!
— Нельзя ли ближе к делу, Вера, — сказал он ей по-дружески. — Зачем пришла? Поругаться со мной?
— Пришла выяснить правду. Почему вы скрываетесь от меня? Почему перестали считать меня комсомолкой? За что?
— Говоришь ты вздор, — сказал он. — Ты имеешь поручение и знаешь, что каждый должен быть на своем месте…
— А я вот не на своем месте, и ты это тоже хорошо знаешь… И еще хочу знать: что стало с Алексеем…
И Вася ничего глупее, кроме лжи, в ту минуту придумать не смог. Он ухватился за последнюю фразу, сказанную Верой, и повел ее по ложному пути.
— С этого ты бы и начала, — сказал он. — «Девичье сердце любовь гложет». Все ясно. И нечего мне шарики крутить… Ну, а если хочешь знать, в этом и несчастье твое. Пеняй на себя и на… милого дружка.
В темноте не было видно глаз Веры, но он чувствовал, как она жжет его взглядом.
— Что ты о нем знаешь? — спрашивала она, но уже совсем спокойным голосом. — Куда он исчез?.. Скажи.
От клеветы, которую Вася обрушил на голову своего друга, у него у самого в горле стало горько, но он шел напролом и прохрипел: — Не знаю, слухам не очень верю… Но говорят о нем недоброе…
Вера крепко сжала кисти рук Васи и пыталась заглянуть ему в глаза.
— Струсил? Сбежал? Предал? — спрашивала она.
Вася молчал. Правду сказать он не имел права, а лгать больше не мог. Итак, сам того не желая, он забросил в душу девушки горькое семя сомнения.
Вскоре, однако, Дарнев с Верой встретился. И хотя встреча их тоже имела трагический конец, все же Вера узнала, правду.
Как-то поздно ночью, когда Дарнев шел на одну из явок в город, ему очень захотелось пройти мимо дома любимой девушки. Вера точно этого и ждала. Она вышла из дома и лицом к лицу столкнулась с Дарневым. Она бросилась к нему на шею и громко сказала:
— Лека!
У Дарнева задрожали руки, заколотилось сердце, в последнюю секунду он подавил в себе желание обнять Девушку. Отстранив ее, он, изменив голос и с притворной насмешкой, проговорил:
— Ошиблись, гражданочка, не на того напали.
Вера схватила его за руку и закричала:
— Ах, вот что! Так ты дезертир!
Дарнев пытался вырваться, она не отпускала.
— Теперь я поняла тебя, ты скрываешься, усы отрастил, под арестанта снарядился, негодяй…
Дарнев зажал ей рот.
— Подожди, что ты делаешь? Я сейчас все объясню… — забормотал Алексей и потащил Веру за угол. — Я по заданию… В отряде. Понимаешь, так надо для дела…
С такой страстью и мукой проговорил все это Алексей, что Вера поверила ему, замолчала, потом осмотрелась и быстро увлекла Дарнева в овраг, в котором начинался сад ее отца.
Они вошли в сад, где еще так недавно, этой весной, просиживали на скамейке ночи напролет, а яблони-антоновки осыпали их головы и плечи душистыми лепестками белых цветов… Теперь уже наступила осень. Мрачно в городе и горько на душе. В саду пусто. Яблони давно отцвели, плоды созрели, но их никто не снимал — не до них было людям. Яблоки падали на землю, в траву и гнили, наполняя сад приторной винной прелью. Ноги скользили. В траве жужжали какие-то мушки. Дарнев хотел немедленно уйти, он осуждал себя за малодушие, за болтливость. Что скажет ему Бондаренко, если узнает об этой встрече? А Вера настаивала:
— Как хочешь, а я пойду с тобой. Я буду делать все, что потребуется. Я выдержу, я справлюсь…
— Знаешь что, — говорил ей Дарнев, не зная, как ее разубедить, — пора увлечений и романов прошла. Не время теперь…
— Как это дико, как глупо, — перебила его Вера. — И какой ты, и какой… — она не договорила. — Ну хороню, а что делать мне?
— В райкоме была? Сходи в райком, — говорил он, чувствуя, что это не те слова, которые нужно сейчас говорить, а других слов не находил.
Дарнев действительно не знал, что посоветовать девушке. Он хотел, чтобы Вера не рисковала собой.
— Райком, — с раздражением повторила Вера. — Нас, девушек, считают в райкоме не то глупыми, не то… не пойму их. И эвакуироваться со школой я не хочу, я уже не школьница… Последний раз спрашиваю тебя, что мне делать? Не знаешь? Тогда прощай.
— Вера, прошу тебя, не глупи, эвакуируйся. Сделай это для меня, — сказал Алексей.
— Знаешь, Лека, пора увлечений и романов прошла, — повторила Вера слова Дарнева, — ты занят делом, почему я не могу им заниматься? Конечно, мне такого дела не поручат, ну, что же, я пойду в госпиталь. И, если хочешь знать, я уже принята в госпиталь.