Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 36)
После, в доме, уже разглядел. Высокая. С толстой, пепельного цвета косой. Большие серые глаза. Как показалось мне, заплаканные. Подумал мельком так: «Красивая». Я никогда её до этого не видел.
Вошёл и я в дом, постучавшись.
Тётя Шура сидит за столом. Девушка стоит возле неё. Склонилась, обняла. И обе плачут. Тётя Шура тихо и насухо – «все слёзы выплакала», девушка – всем телом и навзрыд.
Молодая ещё, подумал я, – поэтому.
Тётя Шура в чёрном платье, в чёрной кофте и в чёрном платке, повязанном «по-татарски». Девушка в синих джинсах, тёмно-буром свитере. И в длинных чёрных сапогах. На шее газовая чёрная косынка вместо шарфика.
Пётр помог раздеться девушке. Заметно, что они знакомы. Пальто её и лисью шапку положил в передней на диван. Вешалка занята в прихожей. И попросил её не разуваться – «ноги застудишь, пол холодный, да и натопчешь на носки».
И меня познакомили с девушкой.
Марина Фаст. Невеста Вани. Жена несостоявшаяся. Сегодня прилетела из Исленьска в Елисейск. «Едва успела на автобус».
Трапеза «поминальная».
Усадили нас за стол.
О том о сём поговорили. Как у кого дела идут – об этом тоже. О людях, общих знакомых, земляках, кого не видели давно. Обычно. Кто кем работает и кто где учится. Кто служит, кто куда уехал.
Выпили. Не чокаясь. «Ну, чтоб там всем им… Вечный им покой».
«И Ване, Божьему рабу».
«Ивану».
Мы с Петром – «беленькой», женщины – «красенького».
Лишь «тока губы намочила, один глаточик» – тётя Шура.
При этом, сморщившись, плечами даже передёрнула.
– Ох уж и кислое-то, а!.. Как будто это…
– Да где же кислое?.. Ничуть, – говорит Галина.
– Тебе – ничуть, а мне – как уксус… Отцу, тому ладно, не дожил, – говорит тётя Шура, пригубив и обмахнув рот уголком платка. – Мне вот пришлось. На старосте-то лет такое горе. Ваня мой, Ванечка, сынок. Уж не утешусь, с этим и сойду. Господь никак не призывает…
– Мама, не надо…
– Чё не надо?.. Как умолчишь?.. Одним глазком бы глянуть на него, кровиночку, как там он, в том-то мире?.. Не страдает?
– Тут уж не знаешь, как и думать…
– Чё тут?.. Нечего и думать.
– Папа, с его-то сердцем и душой, не перенёс бы.
О дяде Стёпе вспомнили. Отдельно.
«Ни когда жил, ни когда умер, никто о нём дурного слова не сказал. Ни за глаза и ни в лицо ему не молвил. Да и за что бы?»
Хороший был человек, свидетельствую. Мы: «Дядя Стёпа, – в детстве, – дядя Стёпа». А он: «Ребятушки мои».
«Ни на кого он голоса не повышал, даже к скотине-то и к той всё с лаской, та к нему льнула, бегала за ним. И гуси даже, те по пятам за ним ходили».
И я таким запомнил дядю Стёпу.
«Ещё бы жил… Кусок железа был под самым сердцем от немецкого снаряда. От ран и умер, был, как мишень, изрешечён, живого места на нём не было».
Я в «общественной» бане дядю Стёпу видел – правда, в теле его – как в пластилине будто – ямки были выдавлены. От пуль, конечно, и осколков.
– Ну, давайте, – говорит Пётр. Разлил по рюмкам. Нам – из одной бутылки, женщинам – из другой.
Ваня был русый, «в Белозеровых», Пётр – в родню по матери, «во Вто́рых», смуглый, или «тёмный». Галина тоже русая, как говорят в Ялани – «светлая».
– Да мне и хватит, – говорит тётя Шура. – Больше не наполняй. А то и так вон захмелела. Ещё напьюся, упаду.
– От рюмки-то? – говорит Пётр.
– Да если век-то капли не пила, дак и от рюмки…
– Тринадцать градусов, кого тут, – говорит Пётр. – Сироп. – На этикетку посмотрел. – Как угадал, тринадцать, точно.
– А мне хоть сколь… раз не привыкла. От киселя вон опьянею.
И они, Пётр и Галина, были на кладбище, я там недолго с ними пообщался. Тётя Шура не смогла: «Ноги отказывают, не идут. А так хотела. Тока поправлюсь – и наведаюсь. Да и дороги нет пока – пойду, ещё и завалюсь, ищи меня потом там всей деревней. В сопровождении уж если, под руку с кем-то…»
На машине не проедешь – снегу намело много, грейдер всю зиму не пускали, дорогу к кладбищу не чистили. Люди «ругаются на власти»: «Дела нет никому, штаны лишь в сельсовете и в райёне протирают. Долго ли тут прогнать туда-обратно тракторишко?! Нет, не отправят!»
И мы на «власти» поворчали. Не без этого. Зря только, ни за что деньги получают, мол. Оно и верно.
Стает снег скоро, долго ему не жить, дорога просохнет.
«Тогда».
Всех яланцев, «ушедших» за последний год, за разговором перебрали. С добром о них. О каждом. О ком-то больше, а о ком-то меньше. Ну, как бывает. Вновь прибывших, новорождённых то есть, в Ялани нет. Радоваться не за кого.
Солнце в окно уставилось – пошло на вечер, но далеко ещё ему до ельника. Задёрнул, чтобы не слепило, Пётр занавеску. То уворачивайся от него, от яркого, весеннего, да жмурься.
Дымчатый, лохматый, в жёлтых клочьях, линяющий кот, с «обглоданными соперниками в бурной молодосте» ушами, сонно выбрел из передней. Под стул «хозяйки», на котором сидит тётя Шура, спрятался. Мяукает оттуда сипло.
«Полно народу – оробел, а так-то ворюга нахальный».
– Парень, не до тебя, шуруй отсюдова, – говорит тётя Шура. – И так жрёшь бесперечь, как конь, скоро уж лопнешь. Полную чашку молока, днём наливала, вылакал. Не напасёшься. Но. Хошь специально для тебя держи корову. Барин.
– Мышей ловил бы, – говорит Пётр.
– Ага! Дак как же, – говорит тётя Шура. – Мышь-то, догнать ещё её надо, сама не сдастся в лапы… Брюхо своё едва таскат вон. – И из-под стула выгнала кота ногой, не глядя. – Давай-ка, друг, шуруй отсюдова.
Не обломилось, не перепало. Грузно уковылял кот обратно, туда, наверное, где спал. Его не слышно.
Скоро они, Пётр и Галина, словно вдруг спохватившись, засобирались торопко на остановку, автобус ждать, «а то проскочит». Живут они в Елисейске. Минутах в сорока езды от Ялани. Три раза в день автобус ходит. Елисейск – Чалбышево. Ялань как раз посередине.
«Ночевать уж не останемся. Внуки одни там, домовничают».
– Ну, до свиданья. Мы пошли.
– Когда приедете-то? – спрашивает тётя Шура.
– Я на неделе, – говорит Галина. – Отгул возьму, а там ещё и выходные.
– Скоро, – говорит Пётр.
– Не забывайте уж старуху… Хошь молока бы взяли, простокиши.
– Пока не надо, – говорит Галина. – Старое скисло.
– Творог сварила вон…
– И творог ещё есть.
– Ну, с Богом, – говорит тётя Шура.
– Пока, – ей, матери. И нам: – До встречи.
Ушли. Ворота хлопнули за ними.