Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 30)

А вспять пусти его… Только представь. Всё задом пятится. И все. Ну, кроме рака, тот… понятно.

До какого-то момента или какого-то промежутка времени попятился бы я. И с удовольствием. Пусть и неловко было бы физически исполнить это. До последних школьных летних каникул, например. Пережил бы их все заново, вплоть до секунды, до мгновения – от первой встречи… В десятом классе поучился бы. Недолго. Лучше не пятиться, а – перепрыгнуть. Из настоящего – и прямо на урок. Любой. И нелюбимой даже химии. И посмотреть налево, в сторону окна, там – Таня. Уже и вижу: записывает что-то, склонившись над партой, в тетрадь, глаза под чёлкой, чёлку то и дело отдувает. Поднимет голову и глянет в мою сторону – будто свечёй бенгальской заискрится… Потом – всё до секунды пережив – обратно. И тем же способом. А то опять служить придётся срочную, целых три года, опять экзамены сдавать. Причём два раза – пятясь назад и возвращаясь в современность. Перемещение свободное, вот это да, это по мне. И место выбрал по желанию, и время. Курт Воннегут, я думаю, мечтал об этом же. Не он, наверное, один.

А те, кто пятиться не могут? Змеи и птицы, например. Что будет с ними? Ну, может, как-нибудь и приловчатся.

Проблема? Да. Обдумать надо.

С другой координатой всё же проще. С ней как-то можно всё же справиться. На самолёт – и на Камчатке. Лучше – в Ялани. Сел на ракету – на Луне… Ох, сорвалось. Пример неподходящий подвернулся, мало того, и оскорбительный.

Разобрать я разберу, конечно. Тот же будильник. Но вот собрать… Всегда детали остаются лишние. Как говорится, каждому своё. На этот счёт не убиваюсь очень-то, не посыпаю пеплом голову и чуб на ней не рву в отчаянии.

Машка есть – и ни к чему пока будильник.

Ткнула рукой в плечо меня и спрашивает сразу:

– Кушать будешь?

– Чаю бы выпил, – говорю, едва глаза открыв и не придя ещё в себя, так разоспался. Чуть ли не сутки на ногах провёл – неудивительно.

– Чаю так чаю, – говорит. Пошла на кухню. И продолжает на ходу: – Только что заварила. Свежий. Не со «слониками», правда, тот закончился… арзербаржанский.

Умылся я на кухне, над раковиной – ванной в нашей коммуналке нет, – зубы почистил. Стою смотрю в окно на мебельную фабрику. Гудит та – слышно – трудится. В поте лица. И Гена где-то там. Не покладая рук. Alles in Butter.

Ja, ja, naturlich.

Машка возле своего стола, от моего, всегда почти пустого, отделённого её же тумбочкой, забитой латками и сковородками. В зелёном фартуке. В косынке синей. Стакан гранёный полотенцем протирает. Второй такой же на столе стоит, уже протёртый. Чай раньше пили мы из чашек вроде…

– Будь другом. Не могу одна, – говорит Машка, кивая на стол. – А чай потом. Если захочешь. Ждала, ждала, когда ты выспишься…

В центре стола бутылка возвышается. Жёлтая этикетка: «Семь-Семь-Семь». Уже, смотрю, и распечатанная, но, понимаю, непочатая.

«Ну», – думаю.

– А? – спрашивает Машка. Ещё «сынок» бы не сказала. Глядит на меня пристально. Словно узнала, но никак не может вспомнить моё имя. Выражение лица страдальческое, будто зуб больной её тиранит. – Перебрали вчера с Генкой… Опохмелилась бы давно, ещё как встала, одной… ну как-то западло. «Агдама» не было, взяла «Три клюшки».

– У-у, – вслух я это, про себя ли? Вздохнул ли, выдохнул ли?

«Ай, – думаю. – Я почему такой податливый?.. Как глина».

– Ладно, – говорю. – Ради здоровья твоего.

И сам себе уже:

«Конечно».

Как-то легко, без боя сдался. Утром казалось, что я твёрдый, как кремень, мало того, непобедимый, как Суворов.

– Давай, – говорю. – Чуть-чуть, наверное, не повредит.

– Да повредит-то почему?! – похоже, сильно удивилась Машка. И брови вскинула. И говорит: – Не повредит. Уж я-то знаю.

– Уговорила.

– Суп, – говорит. – Вчерашний – рыбный, из кильки в томате, новый – с фрикадельками.

– Нет, – отказываюсь решительно. – Пока не хочется.

Не говорю: изжога после будет грызть, – чтоб не обидеть.

– Сала кусок туда ещё закинула свиного… Ну, фрикадельки – рыбные с перловкой… Не натощак же, – говорит. – Не алкаши.

– Да нет, конечно, – соглашаюсь. – Не алкаши.

– Не эти…

Закусываем. Выпили перед этим. Я – полный стакан, до ободка, Машка – наполовину. Она сама и разливала, мне не доверила.

– Музыка поменялась в голове, другое дело… Как? – спрашивает.

– Нормально, – говорю.

– Ну так а я… Вот видишь…То-то.

– Было адажио, теперь – ноктюрн.

– Ночью умолкают, – говорит, – все птицы…

– Ночью фонари лишь, – говорю, – искрятся…

– Всю жизнь на Ригу посмотреть хотела…

– Кто не даёт?

– Не молодая уж.

– Да ладно.

– Откаталась, отмоталась… Опять куда-то уезжаешь? – спрашивает Машка, меняя резко тему. Щёки у неё зарозовели, словно испачкались в малиновом варенье, пуще обычного глаза заголубели. Цветущий луг, а не лицо. Любуюсь. Простая Машка. Как сукно. Ну и, конечно, очень добрая.

Ярче ещё как будто сделались на ней косынка синяя, зелёный фартук. Губы накрасила. Сразу и гжель, и хохлома.

– Уезжаю, – говорю.

– Ещё на Рим и на Париж… И на Берлин, конечно. Но не Генкин. На тот, который мы завоевали. На Рехстаг… Надолго? – спрашивает Машка.

– Нет, – говорю.

– Может, тебе поесть в дорогу приготовить что-нибудь?

– Не надо.

– Пирожки могу напечь… С минтаем.

– Не ем в дороге. Нет привычки.

– Кости одни вон, истощал… Даже ключицы выпирают.

– Не истощал, а укрепился.

– Ага. Живот, как у собаки гончей, подтянуло.

– Ну а висел бы, было б лучше?

– Лучше не лучше, но солидней было бы. Как Генка… тоже плоский. Как фляжка или просигар. Ветром-то, ходишь, не качает?

– Нет, не качает, – говорю.

– Батон да чай, вся и еда… Жениться надо тебе, мальчик. Жена готовить вкусно будет… Не в забегаловке и не в столовке.

– Как сговорились…

– Кто?

– Я так… Не убежит, наверное. Успею.

– Куда б ни шло ещё, если бы с сахаром да с маслом… один батон…

– Сахар и масло – вредные продукты.