Василий Аксёнов – Малые святцы (страница 12)
И вспомнилось ещё мне выражение латинское: Fortis imaginatio generat casum – сильное воображение порождает событие.
Наломал я на голик и на помело берёзовых и кедровых веток. Вернулся домой.
Завечерело. День-то северный – короткий.
Управились мы с мамой по хозяйству, вошли вместе в дом. Раздеваюсь я и слышу, топает отец в столовую.
– Мы сёдни ужинать-то будем, нет ли? – на ходу спрашивает раздражённо.
– Дай хоть раздеться-то, – говорит мама.
– Раздевайся, – говорит отец. – Не даю тебе, ли чё ли.
Поужинали картошкой в мундире с селёдкой, купленной у Чупа-Чупса. Чаем завершили.
– Ты бы не чай, а молоко вон лучше выпил, – говорит мне мама.
– Не люблю парное, после выпью.
– Ну, в холодильнике возьмёшь… Пока туда его поставлю.
Затопил я камин. Подсели к нему отец и мама. Отец так сидит, а мама с вязанием.
Я завалился на диван, открыл «Волхва», по одной и той же строчке глазами елозю, а в смысл её никак не вникну – блудят мои мысли, как бродяжки.
– Почитай-ка мне, пока я спать-то не ушла, – говорит мама.
Взял я Евангелие, прочитал главу:
«Между фарисеями был некто, именем Никодим,
…………………………
Верующий в Сына имеет жизнь вечную; а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нём».
Отложил я Евангелие.
Лежу.
Молчим.
Начинаю уже дремать. Слышу:
– Отец любит Сына, – произносит мама. И говорит: – Ну, ладно, спать пошла, а вы тут как хотите… И за камином-то присматривайте. Да и трубу-то не забудь закрыть, Олег, а то всё выстынет… к утру-то мы тут околеем.
Ушла мама к себе. Молится.
– А кто такие эти фарисеи? – спрашивает отец.
– Секта в Древней Иудее, – говорю. – Толковали Закон и строго выполняли каждую Его букву.
– Попы, значит, – говорит отец. – Понятно.
Сказал так, поднялся со стула и ушёл к себе.
Я задремал.
4
Святое Богоявление. Крещение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа.
«Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?»
«Оставь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду».
И принял Иисус Христос от Иоанна Предтечи крещение в водах Иордана. Когда Христос выходил из воды, небо отверзлось и на Него сошёл Дух Святой в обличии голубя.
Отец во гласе: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Моё благоволение».
Был сегодня в Елисейске крестный ход на Ислень для освящения воды в
Небо перед утреней открылось, и кто успел, тот загадал желание.
В Ялани тихо и бездейственно. Сизый дымок из труб печных лишь курится лениво. Ельник вокруг Ялани без прогалин – тыном добротным будто огорожена Ялань, но от какого вот врага? – от ветра только. Возле церковных стен не бегают даже собаки – снег там рыхлый и глубокий – не пролезть им, не пробраться; около магазина сворой, то и дело ссорясь, крутятся – у собак там место, видно, лобное.
– Урожай хороший нонче будет, – говорит мама, выходя из кухни и кладя на стол в столовой ложки. – Так по зиме и по всему должно быть… Снег с утра идёт вон хлопьями… Валит и валит, не стихая. Ну и ночь-то накануне была звёздная… Вы с молоком, а я без чаю не могу уж… Приучил, – говорит она, имея в виду меня. – Пристрастилась. – Ушла опять на кухню, возвращается оттуда с кружкой кипятка и чайником заварочным, китайским, в красных розах. «Чайник какой-то никудышный – чай по носику течёт, а не бежит из носика струёй, как полагается. Кто-то и сделал же, какой-то пахорукий», – говорит мама про чайник и про его создателя.
– На чё только, на кого ли… урожай-то… разве что на покойников, дак это может, в чём уж в чём, а в этом-то без промаху обычно: напророчишь – так и будет, – говорит отец, пальцами левой руки ощупывая осторожно, как будто пробуя края её на острие, поставленную перед ним чашку с томлёной в русской печи гречневой кашей, а пальцами правой – отыскивая на столе свою ложку. – Мало когда чё совпадат, лето по зиме редко когда получается, а и совпадёт в чём, дак оно так, поди, случайно, а ты и веришь всему этому. Я и по дням уже записывал, хотел январь сравнить с июлем… не совпадат… Своя управа.
– Ложка-то эвон, сразу у тарелки… Об этом знают, а не верят… Так по приметам. Старики всё раньше наблюдали, – говорит мама. – Юбку хотела сесть себе дошить, да уж не буду – праздник сёдни… грех работать. И ты, – говорит она мне, – во дворе не убирай пока, а завтра… Не так уж много там и накопилось.
– Завтра, так завтра, – соглашаюсь. И говорю: – Давно не ел я такой гречки.
– Нравится?
– Да, – говорю. – На молоке её томила?
– Ну, хорошо, и на здоровье. На молоке, – говорит мама. – Ешь. Там, в горшке-то, ещё много. И отец её вон любит. Часто, когда одни, ему готовлю.
– Выдумали чё-то, – говорит отец. – Работать грех, а праздновать не грех.
– Выдумали, – говорит мама. – Ничё не выдумали, а закон.
– Закон, баба, тоже кто-то придумыват и пишет. Такой же умный, может, как и ты.
– Тут-то повелено, мужик, а не придумано… Тятенька вот наш. В Троицу. Собрался, на коне верхом на пасеку подался. Из деревни ещё не выехал, а встречь ему крёсна моя идёт. Как на притчу. Ты куда, говорит, Димитрий Истихорыч, направился, уж не на пасеку ли? На пасеку, отвечает ей тятенька. Да уж не ездил бы, кум, говорит ему крёсна. А чё, дескать, такое? – спрашивает тятенька. Да, отвечает ему крёсна, праздник ведь большой. Ну, говорит ей тятенька, не больше, мол, тебя, кума. И понукнул коня дальше. В лес только въехал, конь там чего-то испугался и понёс. Глаз ему, тятеньке, и выхлестнуло тут же – веточкой стегнуло. Вот и кривой был почему.
– Тут и закона, думаю, не надо никакого, – говорит отец. – Так уж оно совпало просто. Мало ли… Ты в кашу соли добавляла?
– Да не в другой же какой день, а как раз в этот почему-то… Добавляла. Не солёна?.. Это тебе не спотыкнуться – упал, поднялся и забыл, – не палец чиркнуть ножичком маленько, а глаза всё ж таки лишиться… не ресницы.
– Да по мне дак не солёна, ну уж ладно.
– Соль-то чё, вон на столе.
– Идёт кто-то, – говорю я.
– Где? – спрашивает мама.
– Ворота хлопнули, – отвечаю.
Сидим. Слушаем.
В дверь вскоре постучали.
– Входите, – говорит мама. – Не заперто.
Ворвалась в дом околевшая будто сильно в сенцах изморозь, седой собакой прямиком под стол метнулась сразу, обдала нам ноги холодом и растворилась, словно её и не бывало. Следом за ней порог переступила и другая гостья – Анна Григорьевна Билибина, фельдшерица яланская. За глаза –
Поздоровалась Анна Григорьевна. Заулыбалась ровными и белыми зубами. Лет пятидесяти. Миловидная. В маленьких чёрных валенках, в коричневой дублёнке. «В ладных катанках и в буром полушубке», – так бы сказал отец, если бы видел. В шапке собольей. Как боярыня.
«Лиса Патрикеевна, – говорит про неё отец. – Настояшшая. Хвост распушила, завиляла им, как помелом, перед тобой, дак знай, понадобилось чё-то от тебя ей… И слова просто так не скажет – с какой-то целью».
«Ну, нам с тобой, к примеру, ничё худого она ещё пока не делала, – отвечает ему на это мама. – А забегат ещё вон и проведует».