Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 75)
— Спасибо тебе, Ак, что ты познакомил меня с ним, он удивительный и такой разный! В один день он может рассуждать о природе вещей и делать мне удивительные поэтические признания, а уже вечером превращается в простака, который и двух слов связать не может.
— Действительно удивительно. Скажи, ты уже молилась о нем богине?
— Да, и не раз.
Джиалло затаил дыхание.
— Да? А сколько раз? А давно?
— В первый раз, когда он появился в моей жизни, и еще сегодня утром, когда он спал.
— Уф, — выдохнул нищий, — и что, что она говорит о нем?
— Она рада за меня, хотя, кажется, он ей не по душе.
— Ну, это ничего, ведь он и не обязательно должен нравиться ей. Ты, знаешь что, ты попроси ее за него! Ведь если она присмотрится к нему получше, то наверняка полюбит, как тебя.
— О! Это замечательная мысль, спасибо, Ак!
— Не за что, девочка моя, не за что.
Пускай-ка Стелла поглядит на избранника своей жрицы, а я буду подливать масла в огонь. Пройдоха уже развлекался по полной, открывая для себя неизведанные грани порока, и то, чему стала бы свидетельницей Стелла, никак невозможно было бы передать нежной Марьям.
Когда Ген не пришел к девушке ни вечером, ни на следующий день, Ак-бродяга посоветовал ей просить о помощи патронессу — вдруг с ним приключилась беда? Но богиня ничего толком не рассказала о возлюбленном, отделавшись заверениями, что он жив. И Мэри решила, что он разлюбил ее, а Стелла не говорит из жалости. И по большей части оказалась права.
План Джиалло работал как часы и подходил к кульминации, когда Мэри позвала Ака-бродягу к себе.
— Ак, не слыхал ли ты чего-нибудь о Гене?
— Нет, Марьям, ничего нового.
— Ох, мне хочется плакать, но слез больше нет. Молю тебя, узнай, узнай, что с ним сталось.
— Я думаю, тебе лучше спросить Светлую Стеллу, Мира.
— Она не отвечает толком и советует забыть его, а я… я не могу.
— Марха, девочка моя…
— Ак, ты, так же как и он, называешь меня другими именами, но сейчас мне от этого не весело. Я Мария, Мария! Запомни это.
Истинное имя отозвалось в груди полубога и сорвало с памяти ту пелену, что хранила его долгие века. Ак-бродяга побледнел, взгляд его остановился, и он упал там, где стоял. Мария, Мария, Мария — имя стучало в его висках и выплескивало воспоминания о любви, тоске и безумии.
Еще на заре своей молодости он встретил девушку: красивую и умную, добрую и веселую, как сама жизнь. В том теплом краю, где цветут лимоны, в тени высоких гор, у берега ласкового моря Джиалло впервые влюбился по-настоящему. Он купался в лучах ее улыбки днем и наслаждался ее мягкими губами ночью, он слушал музыку ее голоса, словно игру арфы, а ее суждения неизменно поражали его своей глубиной. Он был влюблен и счастлив.
Со временем эйфория прошла, уступив место нежному чувству близости и таким крепким узам привязанности, что, бывало, мысли их переплетались и не нужно было слов.
Так прошла жизнь, вся жизнь Марии. По мере того как она старела, Джиалло искал себе новые личины — под стать ее возрасту: Марио для пятидесяти, Сильвио для шестидесяти, Джузеппе для семидесяти и… все.
Когда она заболела, в семьдесят два, сын Атона впал в панику. Он боялся ее смерти больше, чем она сама, и с радостью бы лег рядом с ней, если бы мог. Последние месяцы подорвали его дух, став первой ступенькой в бездну.
Тоска и пустота, охватившие молодого полубога в день ее смерти, стали его неразлучными спутниками. Жизнь потеряла смысл и краски. Но солнце все так же вставало по утрам, а теплый ветер все так же, как ни в чем не бывало, трепал оливковые кусты, и это было невыносимо. Как может мир жить, если она умерла? Джиалло сжег дом и все вокруг, что смог подпалить, но это не помогло ни капли. Наоборот, усилия показались смешными, а сам он — жалким. Проклиная себя, свою бесполезную божественную суть и все вокруг, он отправился куда глаза глядят.
Следующе два десятка лет прошли в бреду из смеси воспоминаний и фантазий. Лишь на часы выныривал он из этих грез, пока случайно не встретил жрецов Евгении, которые терпением и добротой вернули его к жизни. С тех пор прошло двести лет, и за все время полубог ни разу не влюбился, ни разу не вспомнил заветного имени.
Теперь же над Джиалло, вся в слезах, склонилась Мария, не та, но очень похожая на его умершую любовь.
— Ак, Ак, что с тобой?! — взволнованно кричала она, безостановочно тормоша его.
— Мария, это я, твой Джиалло, — ответил полубог, все еще находясь на грани яви и воспоминаний, и прошептал свое истинное имя.
В тот же миг белый туман скрыл Ака, а затем явил взору монашки урода, покрытого язвами и черными струпьями.
— А-а-а-а!!! — в ужасе отпрянула она от чудовища и взмолилась: — Спаси меня, Стелла!
И богиня явилась в ответ на отчаянный крик своей любимой послушницы — светлая точка появилась над полом и, стремительно разрастаясь, превратилась в изящный портал, откуда вышла женщина в белом одеянии. Облачение ее лишь оттеняло теплый свет, льющийся сквозь кожу небожительницы.
— Мария, я здесь! Что случилось?! — Она обняла свою послушницу.
Девушка ничего не могла сказать, лишь таращилась на полулежащего урода.
— А, так это твоих рук дело, негодник! — обратилась богиня к племяннику.
— Нет, нет, нет, — только и смог сказать Джиалло, вставая и протягивая черные руки к Марии.
— Не приближайся, несносный пакостник! О, я попрошу Евгению, чтобы она оставила тебя таким красавчиком до конца времен!
— Постой, Стелла… — начала было Мария, но та увлекла ее в портал, и Джиалло остался один.
Оглядевшись, полубог сел на постель и обхватил голову руками. Что за жизнь он вел — бессмысленную и неполную, состоящую из одной бесконечной игры. Настало время оглянуться и встретиться с прошлым. Пустота и одиночество снова подступили к сыну Атона, но были уже не так сильны — все же опыт прожитых лет достаточно закалил его.
Тяжелая ночь, полная раздумий и воспоминаний, прошла. Кто он и зачем ходит по земле — на эти вопросы ответа он не нашел, но это и невозможно сделать быстро. Тоска увязалась за ним, словно прилипчивая песенка, но он знал, что с ней делать.
Утром Джиалло уже был в порту и нанимался в давешнюю команду китобоя. Что может быть лучшим лекарством от сердечных переживаний? Тяжелая и опасная работа.
Странное варево (автор Игнат Коробанов)
Руми
Школа как школа. Ну, спрятана надежно во глубине Великих гор, ну, изучают здесь тайные науки, подумаешь! Да, для отпрысков знатных семей и одаренных детей, разумеется, преподаватели самые лучшие, ну и что с того?! Все равно ведь занятия с утра до ночи, порядки строгие, домашки труднее некуда — в общем, сплошное разочарование, грусть-тоска смертная.
А на воле погода распрекрасная: тепло, воздух свежий, ветерок, травка, цветочки, солнышко. Может, и дождик льет, конечно, из-под горы не разобрать, что там снаружи творится — окон в школу, как говорится, не завезли, дабы никто внутрь не заглядывал, лишнего и странного не видел.
Перышко прикинула время: три переворота большой склянки с песком минуло, скоро лекции конец. Тема нудная, от этих магических треугольников и кругов зубы сводит и клонит в сон. Скамейки в аудитории жесткие, узкие, зачем только такие сделали. Магистр геометрии — дряхлый седобородый старик, голос у него скрипучий, руки похожи на засохшие темные ветки. Доска исписана мелом под завязку, места уже живого нет, а он все никак не угомонится: стирает, кряхтит, упорно выводит свои драгоценные фигуры, снова стирает…
Перышко закрыла глаза и представила лошадь на лугу. Обычную, белую, без выкрутасов. Стоит себе тихонько неоседланная, никому не мешает, травку щиплет, гоняет мух длинным хвостом, грива густая, глаза умные. Эх, вот бы сейчас рвануть к ней, покормить лошадку яблоками, погреться на солнышке, поглазеть на облака, плывущие в небесной вышине…
Дин-дин-дон! Долгожданный звонок колокольчика!
Перышко открывает глаза — аудитория уже опустела, учеников как ветром сдуло.
— Эй, Заноза! Айда с нами, дело есть! — махнул ей рукой паренек из левого сектора для мальчиков и сам рванул на выход. Черные волосы до плеч, худющий, нескладный — это Филин, не то чтобы друг, скорее диковатый приятель, опять что-то затеял.
Почему Заноза? Да никто не помнит уже, откуда пошло, все мальчишки ее так называют. Ну и пусть! Прозвище Перышко тоже в низком вульгарном тоне, хотя оно и любимое, клевое. У нее уже и взрослое имя есть в одном из высоких тонов, но знать его никому не положено. Говорят, такие имена дают власть над человеком, с ним превратить можно его во что угодно, хоть в зверя дикого, хоть в бездушный предмет. Наверняка враки, страшилки для маленьких детей, но пока никто на себе не рискнул проверить, каждый, кто знает, хранит в тайне, бережет, как зеницу ока. Даже мама взрослое имя Перышко не произносит, хотя сама дала ей тот лоскуток, где ключ был записан.
— Читать научилась, значит, сможешь из прозвища имя свое извлечь в высоком тоне. Только вслух его не произноси и не записывай никогда, — сказала мама и закрыла ее в темном чулане.
Перышко просидела там одна незнамо сколько, корпела над коварной тряпочкой битый час, вспоминала звучание тайных знаков, пробовала снова и снова поднять тон, крутила ключ так и сяк, злилась, пока не прочитала. Взрослое имя ей совсем не понравилось, оказалось оно слишком грозным, даже зловещим чуть-чуть. Перышко в сто раз лучше, идеально подходит, другого не надо!