Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 63)

«Но это, конечно, абсурдно», — тотчас же добавляла Есения.

Прошлым летом Ева утонула. Сестры купались. Есения очень долго не хотела ехать на озеро, но Ева так уговаривала! И вот, когда сестра отвлеклась, Ева зашла на глубину и скрылась под водой. Именно зашла, не утонула, заплыв на глубину, а просто шагом зашла вглубь, как если бы гуляла по саду. «Ева! Где ты? Где моя сестра?» — истошно кричала Есения. У нее тогда чуть сердце не остановилось. Она кричала и не слышала крика. Может, ей только казалось, что она кричала, а на самом деле лишь безмолвно открывала рот, подобно выброшенной на сушу рыбе. И все-таки кто-то услышал, кто-то сквозь воду увидел девочку, сидевшую на дне. Еву тогда вытащили. Откачивать ее не пришлось, она была в сознании и даже не наглоталась воды. Кто-то засуетился, хотел вызвать скорую, чтобы девочку осмотрели, но каким-то чудом Есении удалось подхватить сестру, вывести из толпы, запихнуть в машину и уехать. Нельзя чтобы ее осматривали врачи. Они сразу поймут, что что-то не так, и тогда отберут Еву, разлучат, и разлука будет подобна смерти, подобна беспокойному сну, в который проваливаешься при тяжкой болезни и из которого не можешь выкарабкаться.

Тем вечером Ева забралась к Есении в постель и тихо прошептала: «А я умею в рыбу превращаться». От этих слов Есения вздрогнула, ее прошиб холодный пот. Она долго и безмолвно смотрела на сестру, сжимая ее ледяную руку. Она все хотела обнять сестру, прижать к себе, но боялась, что не услышит привычного биения сердца в ее груди.

Сейчас Ева сидела на берегу и с какой-то рыбьей любовью смотрела на воду, а у Есении все внутри обрывалось.

«Неужели это конец?» — вдруг подумала Есения и тотчас же прикусила губы. Хотелось дать самой себе пощечину. Нельзя о таком думать! Но странный взгляд сестры. Что такое рыбья любовь к воде? Необходимость и осознание того, что там твое место. Невозможность разорвать эти оковы и выйти на берег. Невозможность прожить какую-то другую судьбу, кроме той, которая тебе дана.

— Ева, пойдем ужин готовить! — крикнула Есения.

Готовили ужин. Ева медленно нарезала картошку соломкой, стараясь, чтобы все соломинки получались одинаковой толщины. Есения ни разу не видела, чтобы кто-то так старательно резал картошку.

«Меня, что ли, хочет утешить?»

— Так, это, может, дров наколоть? — В избу зашел тот магазинный мужик. — Дров-то у вас нет. Я посмотрел.

Есения поджала губы. В самом деле: оставалось всего штук пять поленьев, маленьких, узеньких, с бело-черным березовым узором, похожим на кружево. Ненадолго хватит.

— Ну, наколите.

От мужика так просто не избавиться. Но, чего бы он ни хотел, Есения этого исполнить не сможет. Не захочет. Надоело! А ведь этому не будет конца, нигде, никогда. Сколько ни беги от треклятого рока, все равно он будет идти за тобой по пятам, то нагоняя, то отпуская.

И все же против воли Есения ощущала любопытство. Ей казалось, что с ней играют. И ей хотелось поиграть. Бесовский задор, глупое, суетливое желание потягаться с судьбой, вдруг получится обмануть?

Мужик улыбнулся. Достал из рюкзака новенький топор и отправился в березовую рощицу выбирать сухое деревце.

Вскоре ужин был готов. Вспотевший мужик наколол столько дров, что они не помещались в поленницу.

— Идите с нами ужинать, — крикнула Есения. — Как вас звать-то?

— Герман.

— Ну, садитесь, Герман.

— О, картошечка! Это хорошо. А водочки нет?

Есения покачала головой.

— Ну ладно. А чего чай с таким привкусом странным?

— Это травы.

— А вкус-то как у мухоморной настойки?

— Сами такой пьем, — нахмурилась Есения. Она сидела напротив Германа и смотрела немного исподлобья. Надо было не соглашаться на колку дров, а сразу его прогнать, чтобы потом благодарить не пришлось. Но тогда пришлось бы где-то искать топор, брать у кого-то в долг, самой колоть, а тело уже ныло от усталости.

— Ну ладно, не обижайся-то, я же не со зла. Я противу таких, как ты, ничего не имею. Я Аграфене Борисовне всегда помогал, а она мне водочки ставила. Но можно и без водочки.

Дальше ели молча. Порой Герман поглядывал на девочку, но та отвернулась и ни на кого не смотрела.

Есения иногда оборачивалась туда, где за занавешенным окном мирно стелилась черная река. С воды доносится шепоток. Река как будто расползалась вокруг черным туманом мошкары. Но не злым, а непроницаемым. Есения вспомнила, как держала окровавленное тело сестры, как они всю ночь провели в стоячем прудике, в киселе из роголистника, и как вода шептала: «Останься, останься со мной». Кому именно шептала вода. Ей? Сестре? Обеим? От шепота сердце будто переставало биться, скрадывалось дыхание, кружилась голова. Ведь можно остаться, просто шепнуть воде тайное, истинное со-бытийное имя, дать водному хтону власть над собой, и услышать от него свое рыбье имя, и остаться — навсегда.

После ужина вышли на улицу.

Вечер тек необычно, медленно, будто иногда время поворачивалось вспять, возвращалось назад и, подождав, неторопливо продолжало бег. Уже давно должно было бы стемнеть. Но небо цвета золы никак не переходило в темно-фиолетовую, с болезненно-желтой луной ночь. Мягкий серый свет скользил по воде, пытаясь догнать прытких водомерок, щекотал шишки рогоза, клубился вокруг елей и поднимался до самых макушек, а оттуда вновь спрыгивал в воду.

Герман тоже смотрел на реку.

— А вы все-таки не такие, как Аграфена Борисовна.

— Мы не ведуньи и не ведающие, если вы об этом.

— А кто вы тогда?

— Просто сестры.

— Да уж, — и чуть помедлив: — Приходите ко мне. Одна без сестры. Дело есть.

Есения вздрогнула. На первый взгляд, было что-то неуместное и неприличное в этом предложении. Но, посмотрев на Германа, она поняла: он о другом. Хотела отказаться, но шепоток от реки ответил за нее:

— Хорошо.

Ночью Есения не спала, беспокойно дремала и слышала, как Ева вышла из избы, как босыми ногами ступала по холодной земле, как на берегу скинула белую ночную сорочку, как вздрогнула, покрывшись мурашками, как по мокрой глине соскользнула в воду. Густая, вязкая вода поглотила ее хрупкое, лилейное, болезненное тело. Безымянная река, смурная, беспокойная, не помнившая своего имени и сути, шептала. Ева шептала ей в ответ. Они стремились друг к другу, две неприкаянные души, но слиться не могли, струились бок о бок, касаясь, но не чувствуя прикосновений. Река могла бы дать Еве рыбье имя, и Ева навсегда бы исчезла. Но река не знала собственного, со-бытийного имени. Имени, зная которое ты обретаешь целостность. Имя — дарующее тебе себя. Река не знала имени и потому могла только страстно желать его узнать, но не могла ничего предложить взамен. И Ева будто чувствовала чужую боль и, чтобы утешить, обнимала реку, как самое дорогое и хрупкое, что только может быть.

Есения резко села в постели. Пойти и вытащить ее? С силой выдернуть? Отобрать у реки? Побороться? Нет. Нельзя. Река ее избрала. Река ее поглотит. Река не отпустит. Можно сколько угодно нырять, плавать, переплывать туда и обратно, но Еву она этой ночью не найдет. Этой ночью Ева — с рекой. Они будут вместе в потоках времени искать имена. И ничего не найдут. Не сегодня.

Оставалось только слушать неразборчивый шепот. Шепот убаюкивал. Но убаюкивал холодом. Есения чувствовала смутную вину. За что? За кого? Как будто мучной осадок никак не может осесть и все кружится и кружится в воде.

Ева вернулась под утро, когда Есения уже задремала беспокойным горячим сном. Ева незаметно прошла мимо сестры, оставляя на полу мокрые отпечатки ступней. Наскоро обтерлась полотенцем. На пол осыпалось немного темно-синей чешуи. И, забравшись на печь, девочка крепко заснула.

День шел тихо. Ничего не происходило. Только стоячая вода в заводи вдруг начала течь и обновляться, и ряску и тину уносило вновь по течению. Черная вода очищалась, светлела и становилась сине-изумрудной, как листья молодой крапивы.

— А тебе река что-то ночью шептала? — спросила Ева.

— Ничего мне река не шептала, — отмахнулась Есения. — Мы с рекой не разговариваем.

Теперь нахмурилась Ева. Она не стала допивать чай и вышла из-за стола. Ей было неприятно, что старшая сестра постоянно врет. Ладно — другим, но она врет самой себе. Ева села на берегу реки. Она никогда не помнила, что происходило ночью между ней и рекой. По взглядам сестры она догадывалась, что ночью она, Ева, совершала то, что сестру пугало. Но Еве никто ничего не объяснял, все замалчивалось, будто бы если все отрицать, ни о чем не говорить, то можно притвориться, что все в порядке. Еве казалось, что есть какая-то незримая, непостижимая, недосягаемая тайна, познав которую она обретет что-то: Ева и сама не понимала что, но знала: это что-то важное.

К берегу резким движением, точно конькобежец, подплыла водомерка, очень большая, и ее лапки чуть-чуть продавливали поверхность воды. Ева наклонилась к ней. Водомерка не убежала, а будто приподнялась на тонких ножках, как паучок, чтобы лучше видеть девочку. Тогда Ева начала прокручивать в голове воображаемый разговор с водомеркой.

«Ты почему не в воде?» — спросила водомерка.

«А должна? Мне сестра не разрешает».

«Там твое место, ты — рыба».

«Почему?»

«Сестра тебе не рассказала?»

«Чего не рассказала?»

«Ты — рыба. Перевертыш».

«Ничего такого она не говорила. И я такого за собой не замечала».