Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 29)
— Помимо того, что он сволочь?
— Да хоть как. Не надо, Сеня. Лучше — не надо.
***
Все заварилось с самого утра. Инженеры напялили белые халаты, как и полагается, простые работяги — комбезы, Шпагин — свой орден, а Тамара Петровна — золотые сережки.
«Зарю» охватила суета, которую можно увидеть, например, в школе перед Новым годом. Только вместо дождиков и бумажных снежинок выкатывались стотонные махины, разворачивалась аппаратура, звенели открепленные детали.
Я вышел за чертежом сразу после того, как Поганкин обратился к комиссии. Разумеется, все это сопровождалось убийственным взглядом Шпагина, который за последние десять минут примерил с десяток различных гримас негодования.
— Врагу не сдается наш гордый «Варяг», — пробормотал я себе под нос, когда понял, что начинаю дрожать от волнения.
Казалось, что я иду по Главному ангару уже вторую вечность. Стройлеса венозной сетью пронизывали стены, лязгали лифты на втором уровне, и слепяще-белый свет рушился мне на макушку.
Шпагин что-то грозно доказывал комиссии. В общем шуме я уловил лишь: «…поэтому считаю, что ответственен за это инженер Поганкин» и «Ну, я просто не вижу смысла тратить на это время, мы же все помним, что было в прошлый раз с самолетом».
Чуть дальше стоял Поганкин. Он улыбнулся мне, я попытался ответить тем же, но вдруг понял, что совершенно не умею блефовать.
— Спасибо.
Поганкин взял чертеж и пошел к Шпагину, но тот мигом запротестовал:
— Ну не смешите меня, пожалуйста. Глеб Муратович, мы правда будем смотреть какие-то догадки алкоголика Петра Поганкина? Он здесь больше не работает.
— Вы сейчас этим не распоряжаетесь. — У Ибриошвили в голосе был Берия, холодный и безразличный.
На лице не дрогнул ни один мускул, только громадная черно-коричневая родинка привлекала внимание. У нее была странная, кляксообразная форма. Я подумал, что так дошкольники рисуют бабайку.
— Это несерьезно. Петя, ты уже вообще не соображаешь, да? Мозги сжег?
Но Петя не реагировал, тогда Шпагин перевел взгляд на меня. Вот этот, тяжелый, как кашалот, и давящий, как БТР. Я подумал, что он хочет что-то сказать, и попробовал опередить. Не от большого ума, от страха скорее. Но поставить на место едким словцом не получалось, испуганные мысли терялись, кровь бухала в висках. Я покраснел.
Что-то про «Приму», что-то про «Приму»…
— Я хочу сказать… — начал Поганкин.
И тогда я выкрикнул:
— Борис Викторович, вам сейчас процент за «Приму» отдать или когда капээсэсовцы уйдут?
И провалился под землю, растворился в H2O, стек в трещины.
На какую-то секунду бетонный взгляд Шпагина разбился об искреннее удивление. А потом скуластый инженер Тройко крикнул:
— Что за чушь?
И наш соцреализм заиграл всеми оттенками сюрреализма. Поднялся галдеж. Люди брали друг друга голосом, отказывались слушать. Поганкин рассказывал что-то над ухом у Ибриошвили, и тут же, в двух шагах, Шпагин пытался его перебить.
Я ощутил себя внутри сломанного часового механизма.
Положил конец спорам опять же Ибриошвили. Безразлично и сухо, как расстрелял:
— Борис Викторович, — сказал он, — можно вас на пару минут?
И они со Шпагиным вышли в коридор.
Я боялся пошевелиться, ладони вспотели от волнения. Трудно было сразу осознать — какую же чушь я только что сморозил.
Благо подошел Митрич:
— Какую же чушь ты только что сморозил, Сень.
— Почему?
— По кочану. Сдурел, что ли?
— Я?
— Ты-ты. Чеши домой. Завтра напишешь объяснительную, мол, приболел, может, отравился там. Денек-два не мозоль Шпагину глаза, понял, Сеня?
— Понял. Но я просто…
— Чеши!
Уходил я тихо и сумрачно, как Меркадер.
5
В ту ночь мне приснилась мраморная голова Ибриошвили. Сразу за ним сверкали звезды и кометы тащили по черному небу свои реактивные сопли.
— Я отравился, — сказал я.
— А граната намного функциональнее солнца.
Я посмотрел на родинку Ибриошвили, она была то ли в форме Сталина, то ли в форме ядерного взрыва.
— Я отравился.
— А Покрышкин повесился на мертвой петле.
Мне стало страшно.
— Я отравился, послушайте!
— А Гагарина переехал танк.
***
Утром я действительно написал объяснительную и долго сидел за столом, обдумывая завтрашний день. А потом мне сообщили, что работы в корпусе «Д» приостановлены на неопределенный срок. Идет разбирательство.
Тревожные каникулы длились полтора месяца. Я бы не назвал это время печальным или унылым, скорее пустым. Каким-то даже бессмысленным, словно один день просто растянули на много недель. Я успел собрать модель самолета И-16, дважды сходить на дискотеку и отравиться шпротами. На сей раз по-настоящему.
Вновь «Заря» взошла в моей жизни внезапно и бескомпромиссно. Я возвращался домой с буханкой хлеба под мышкой и, в общем-то, не ждал никаких проблем. Мороз неприятно жег кожу, и мне хотелось поскорее попасть в тепло. Однако попал я просто.
Перед самым моим подъездом стоял Внучок. На нем была черная куртка, меховая шапка и угрюмое безразличие ко всему вокруг. Сперва я хотел поздороваться, но тут же вспомнил про выговор Шпагина и загадочные «большие проблемы». А Внучок был большим, тут спору нет.
— Стоять! — крикнул он мне в спину. — Не узнал?
Я повернулся, натягивая постную улыбку.
— О! Здрасте.
— Ага, — он кивнул на синий «Запорожец» у дороги, — поехали.
У меня мелькнула мысль сразу побежать, но я ее переборол.
— Куда?
— Вызвали. Сказали тебя забрать.
— Куда? Меня никуда не вызывали. Меня вот вызвали… меня хлеб вызвали купить. Ждут.
— Подождут. Давай садись.
Внучок подошел ближе, и я подумал, что не может все быть настолько глупо. Под окнами моей же квартиры, среди бела дня грузят в машину. Идиотизм.
Потом я, правда, вспомнил, что такой идиотизм крепко впечатан в список тревог русского человека на каком-то сталинско-подсознательном уровне. Черный Воронок вполне может быть и Синим, надо только приложить чуточку партийной смекалки.