Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 26)

— Твой сын, что ли?! — каркнул Ильич.

— Да пофиг! — вмешался Турок. — Ты стрелки не переводи, ага.

Поганкин прихлопнул веками свои пьяные видения, а потом отшатнулся.

— Вы серьезно, что ли, ребята?

— А ты тут несерьезных видишь?!

— Да я же завтра… Я как только… Ну вы чего?

Турок резко обернулся на меня. В его глазах плавала тягучая вино-водочная темень. А потом ее вдруг прострелила какая-то новая и злая мысль. Мне стало не по себе.

— А ты чего такой увертливый, а, братик? — прошипел он Поганкину. — Куда так менжуешься, хочешь мне обидно сделать, а? Кого-то необразованного тут увидел?

— Да я не…

— Ну, все-все, я же не серьезно, брат, — замогильно улыбнулся Турок, — я же шучу, а? Я шутки шучу. Ты куда так на очко присел, а? Тут все как надо, тут все грамотно, чего тебе бояться?

— Да я не боюсь, ребята. Я просто…

— Ну, хорошо. Главное, что не боишься, а? Глянь, — Турок опять посмотрел на меня, — все знакомы, а вот малого не знаю. Твой малой? Твой. Здорова. А? Че молчишь? Че он молчит?

— Да какой он… Да он тут вообще ни при чем.

— Тихо-тихо. Конечно, нет, брат. Ты не волнуйся, ага? Слышь, спокойно. Щас мы с малым немного прогуляемся, поговорим, ты ж не против? Та не против, конечно, все ж друзья, а?

— Ну-ка… — Ильич протер воспаленный глаз, и я увидел на его костяшках посеревшие наколки. — Иди… Да ты че как дура, пацан? Иди сюда, иди.

— Не надо, — я отступил на шаг, дыхание застряло в горле, и быстро-быстро застрочило сердце, — я предупреждаю, не надо.

— Кого ты там предупреждаешь?! Поразмыслим с тобой, да? А? Давай, куда отходишь? Нормально поговорим, ты че? Пойдем-пойдем, давай. Как дура, малой, ты че меня смешишь, стой на месте!

Почему-то в тот момент из моей головы испарились все храбрые мысли, а вместе с ними испарился тот фильм про карате, который я как-то раз смотрел у Бори Дроздко, обсуждение бокса с отцом и борцовский прием дяди Окопа. Я вдруг вспомнил… нет, я ничего не вспомнил, в черепе звенела пустота, вместе с рвотой к горлу подкатывал комок ужаса.

А потом я увидел, как Поганкин вцепился в куртку Ильича. Он выдохнул что-то среднее между: «Положь ананас» и «Не трожь пацана» и сразу получил в печень. Хрипя, Поганкин натуральным образом повис на Ильиче.

Турок схватил его за шиворот и начал оттаскивать. Он прохрипел:

— Слазь, гнида! — и дал раскрытой ладонью в затылок.

Тут я внезапно вспомнил, что по какой-то неведомой причине должен помочь Поганкину. Залитое адреналином сознание не смогло выдать подходящих аргументов, но факт оставался фактом.

Я размахнулся и ударил Ильича по лицу. Наудачу. Без какого-то прицела.

Попал в скулу. Попал недостаточно хорошо, потому что в следующую же секунду моя голова залилась бенгальскими огнями. Четвертак луны будто бы подскочил в небе и упал на меня жесткой стеной асфальта. Я подобрал под себя колени и кое-как встал. Губа жутко болела, словно я поцеловался с окурком, кружилась голова.

Я увидел, как Поганкину прилетело кулаком в нос. Не очень сильно, но ему хватило. Он сделал пьяный шаг назад, а потом нелепо рухнул на задницу.

Турок тем временем выхватил нож.

— Иди сюда, блядь! Иди!

Он медленно подходил к Поганкину, и в этом было что-то неотвратимо древнее. Стоило убрать пятиэтажки, гаражи, дороги и машины, убрать заводы и фабрики, клетчатые пиджаки и рубашки, телепередачи и рестораны. Тогда с мира сойдет весь этот перегар современности, и останется только вечно молодая жестокость. Вещь конкретная и несовместимая с жизнью.

От страха я забыл дышать.

— Ой! Что твори-и-ится! Глянь, пьянота, что делает! Я милицию вызываю! Смотри-смотри, с ножом, урка пропитая!

Какая-то соседская баба Маруся сама голосила не хуже любой милицейской сирены. В некоторых окнах загорелся свет. Я вспомнил Гоголя.

— Алкашня! Я милицию… милицию!

Ильич посмотрел на меня тупо и безразлично, как врач на труп в морге. Из его глаз веяло могильным сквозняком.

Турок сплюнул в сторону Поганкина.

— Решили? Решили, а? Черт безногий. Я бы вами набил… Я бы вами составы… Голыми руками давил бы, давил, мякоть ебаную!

Когда они пропали из вида, я подошел к Поганкину и помог встать. Ноги у меня безумно тряслись, а зубы клацали куда сильнее, чем положено при такой погоде.

— Спасибо, Сень, — тихо сказал Поганкин, — спасибо.

Я посмотрел вслед Турку и Ильичу. Их тени все еще скользили по золотым лужайкам фонарей. Мне представилось, что они заходят за ближайший угол и ждут меня там. В любом направлении, на любой улице, даже перед домом. Страх крепко впитался в ночь.

— Можно я у вас до утра подожду? — нервно бросил я. — У меня велосипед сломался, я не доеду.

На меня обрушилась тошнота. Страх сменился омерзительным ознобом, к сердцу, словно подвесили какую-то холодную скользкую гирьку.

— Какой велосипед? — спросил Поганкин, прикладывая к разбитому носу рукав.

— Я не знаю. Я его только что придумал.

— Ты чего, Сень? Шутишь, что ли?

***

Квартира Поганкина являла собой наиболее точную метафору шизофрении. К безупречному беспорядку прилагались кривые стены, прокуренный потолок и счесанные обои. Депрессия вперемешку со стылой кашей плавала на дне десятка кастрюлей. Грязные вещи покрывали почти весь пол. И раз уж речь зашла о шизофрении, скажу, что внутри пахло мертвым Хрущевым.

— Налить? — спросил Поганкин.

— Если можно, чаю.

— Ага, посмотри на полке рядом с шампанским.

— Да я ж спросил просто.

Поганкин уселся напротив сгнившего окна. Обхватил руками голову и долго смотрел в прожженную столешницу.

— Знаешь, Сеня, — наконец, произнес он, — а не приди ты сейчас, и они бы могли меня за дом отвести и там тихонько положить. Ты представляешь… Нет, ну ты представляешь, чтобы еще хотя бы года два назад такое могло случиться? Нет, Сеня, я тебе говорю, что-то в стране развинтилось.

— Что?

— Не знаю. Люди.

— А эти чего? Долги?

— Ну-у, вроде.

— Много?

— Да там… Кто его знает?!

— Ну, не хотите говорить, не говорите. Я вообще сперва подумал, что это ваши собутыльники. Ну, в смысле друзья.

— С того и начали, а оно вон как вышло.

Я почему-то вспомнил слова Митрича:

— Да, были люди в наше время, как задумаешься — грустно.

— И не говори, — Поганкин выдал поганенькую, так сказать, улыбочку, — ну, в общем, Арсений, большое тебе человеческое спасибо!

— Вам тоже спасибо.

— За что?

— За то, что получили по голове и протрезвели. У меня к вам дело из комплекса.