Василиса Елисеева – Не делай мне больно (страница 3)

– Ты кричала во сне, – сказала она, не отводя взгляда. Её пальцы сжимали гитару так сильно, что костяшки побелели. Я вытерла пот со лба. – – Просто кошмар.

Но даже когда тоннель закончился, и в купе снова стало светло, ощущение, что кто-то назвал меня по имени, не исчезало. Как послевкусие от горького лекарства. Маша разминала пальцы перед тем, как начать играть.

Ты не против? – её голос звучал хрипловато.

Я кивнула, прислоняясь к холодному стеклу. Её пальцы заскользили по струнам.

– Это моя собственная песня, – сказала она, – Зацени, Алис.

– Василиса, – поправила я автоматически.

Маша приподняла бровь.

– Ой, прости, сегодня я вообще все имена путаю. Моего парня вчера чуть не назвала другим именем, еле выкрутилась. – Она засмеялась, но в смехе было что-то нервное. – Он вообще ревнивый, как черт. Вчера устроил сцену, потому что я задержалась на репетиции.

Струны зазвенели под её пальцами. Я заметила, как её левая рука время от времени непроизвольно дёргалась – будто от какого-то внутреннего напряжения.

– Мы с ним живём вместе уже год, – продолжала Маша, слишком быстро перебирая аккорды, – но иногда мне кажется, что он меня совсем не знает. Как будто любит какую-то другую девушку, а не меня.

Она резко оборвала мелодию и потянулась за бутылкой воды. Я увидела, как её рука дрожит, когда она подносит её к губам. Вдруг она резко повернулась ко мне:

– А тебе не кажется, что иногда люди принимают нас за кого-то другого? Вот прямо физически ощущаешь, что человек смотрит сквозь тебя.

В купе вдруг стало душно. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Маша смотрела на меня так пристально, что мне захотелось отодвинуться.

– Не знаю, – пробормотала я. – Может быть.

Она вдруг улыбнулась, но улыбка получилась кривой.

– Ладно, забей. Это я просто устала. Давай лучше про группу поговорим.

Но даже когда разговор переключился на музыку, я ловила себя на мысли, что Маша продолжает поглядывать на меня странным, изучающим взглядом. Как будто ждала, что я вдруг превращусь в кого-то другого прямо у неё на глазах. Мы разошлись у вагона – Маша с гитарой за спиной махнула мне рукой и растворилась в толпе. Дождь. Конечно же дождь. Он стекал по ржавым фермам вокзала, превращая асфальт в чёрное зеркало. Где-то там, за стенами из стекла и бетона, был город из моих снов – с мокрыми мостами, скрипучими подъездами и тем самым книжным, где когда-то читали Бродского. Я закурила сигарету. Меня это успокаивает. Когда ты не торопясь достаешь пачку и извлекаешь из неё одну сигарету. Смотришь на неё, разминаешь пальцами, чтобы набитый табак курился легче, подносишь её к носу, вдыхая терпкий аромат, обхватываешь фильтр губами, и, наконец, закуриваешь. Прикрыв глаза, ты вдыхаешь ядовитый дым, проникающий в твоё тело с каждой новой затяжкой, и вот, когда почти ничего не осталось, дым становится обжигающим и приходит понимание того, что пора бы уже заканчивать. Ты делаешь последнюю затяжку, смотришь на красный огонек и гасишь. Неважно как: в пепельнице, о край урны или подошву кроссовок – ты просто заканчиваешь с этим без всякого удовольствия. Всё же самый кайф в процессе, а не завершении. А потом приходит оно – удовлетворение. Ты чувствуешь, как никотин расползается по крови, кружит голову, расслабляет тело. И все о чем ты будешь думать, спустя пару часов, так это о новой сигарете, лежащей в твоей пачке.

Докурив, я выбросила бычок, взяла телефон в руки, чтобы вызвать такси, как вдруг меня толкнул парень. Удар в плечо оказался настолько резким, что я едва удержалась на ногах. Мелькнула чёрная полоска худи, чьё-то бормотание: "Простите, спешу". А потом – глухой удар об плитку. Мой телефон лежал экраном вниз в луже. Когда я подняла его, паутинка трещин расходилась от угла, захватывая половину дисплея. Кнопка включения не реагировала.

"Эй!" – крикнула я вдогонку, но толпа уже поглотила незнакомца.

Вокзальный гул внезапно стал оглушительным. Где-то плакал ребёнок, объявляли поезда, смеялась компания студентов. А я стояла с мёртвым телефоном в руке, чувствуя, как паника поднимается по спине ледяными мурашками. Весь мир в этом устройстве. Адрес хостела. Билеты. Номера. Катя. Бабушка-таксистка наблюдала за мной.

– Может такси? – сказала она.

Я кивнула, внезапно осознав, что помню только одно: название группы, которое сегодня вечером будет гореть на неоновой вывеске клуба.

Бабушкина «Лада» скрипела всеми пружинами, петляя между питерских трамвайных путей. Она беззвучно ругалась, когда какой-то BMW подрезал нас, но я почти не слышала – в ушах всё ещё звенело от удара о плитку.

– Все куда-то торопятся, – вдруг сказала она, сворачивая на Садовую. – А ты чего такая бледная? Не питерская ведь?

Я пожала плечами, глядя, как за окном мелькают жёлтые стены с облупившейся лепниной. Хостел оказался в старом доходном доме – узкая лестница, скрипучий лифт-«гармошка» и запах кофе из соседнего кафе. Администратор, парень с проколотой бровью, выдал ключ от отдельной комнаты под самой крышей.

– Тут тихо, – сказал он. – Только голуби по карнизу топают.

Комната оказалась крохотной, но с окном во двор-колодец – именно таким, как я представляла. Я бросила чемодан, прилипла лбом к холодному стеклу. Где-то внизу девушка кормила с рук рыжего кота, а на противоположной стене горели окна с чьими-то вечерними жизнями. Я подошла к администратору, попросив у него позвонить.

– Держите, – вежливо ответил парень.

Я сжала в руке старый кнопочный телефон, пальцы дрожали так, что я дважды промахнулась мимо цифр.

– Алё? – голос Кати прозвучал резко, будто она сидела на телефоне все эти часы.

– Я в Питере, – выдохнула я, глядя на трещины в кафельной плитке под ногами.

– Слава богу! – Катя шумно выдохнула. – Почему не звонила? Я уже собиралась…

– Телефон разбился. Меня толкнули на перроне.

Тишина в трубке стала густой, как сироп.

– Слушай… – Катя вдруг заговорила тихо, будто пригнулась. – Ты точно одна?

Я оглянулась. Администратор делал вид, что проверяет журнал, но ухо явно было повёрнуто в мою сторону.

– Да. В хостеле.

– Хорошо. – Катя сглотнула. – Запомни: не ходи одна по вечерам.

Трубка вдруг запищала. На дисплее моргнуло «батарея разряжена».

– Кать?

Но связь прервалась. Администратор поднял на меня глаза:

– Всё в порядке?

Я медленно положила телефон на стойку.

– Да, – соврала я. – Всё прекрасно.

В комнате пахло пылью и старым деревом, тем самым запахом, который въедается в стены после сотен чужих жизней. Полы скрипели при каждом шаге – не громко, а так, будто дом осторожно предупреждал: «Я всё слышу». Кровать занимала полкомнаты – широкая, с продавленным матрасом, на котором угадывались следы всех, кто здесь спал до меня. Бельё было чистым, но жёстким, словно его стирали слишком много раз. Пододеяльник слегка пах дешёвым порошком, а на подушке осталась вмятина от чьей-то головы.

У окна – стол с облупившейся краской и кривыми ножками. На нём лежала потрёпанная книга с загнутыми уголками, оставленная прошлым постояльцем. Стены были тонкими. За одной – кто-то кашлял, за другой – девушка тихо смеялась в телефон. Иногда сквозь щели в полу тянуло холодком, и тогда казалось, что этот хостел – живой. Что он дышит. Я села на край кровати, и пружины жалобно застонали. На тумбочке стоял стакан с потрескавшимся ободком – кто-то не допил воду. Капля скатилась по стеклу, оставив за собой мутный след. За дверью заскрипели половицы. На секунду я замерла – может, это администратор. Но шаги прошли мимо. Хостел снова затих, оставив меня наедине с гулом холодильника за стеной и мерцающей лампочкой под потолком. Казалось, эта комната уже видела тысячи таких, как я – тех, кто прячется, убегает или просто ждёт.

Вода хлестала то слишком горячая, то ледяная, будто старая система давно сдалась и просто выдавала то, что могла. Я стояла под струями, закрыв глаза, и мыльная пена стекала по плечам, смывая дорожную пыль и остатки чужого взгляда.

Волосы, теперь короткие, легче обычного поддавались пальцам – уже не путались в комки, не цеплялись за пуговицы. Я провела по ним ладонью, вспоминая, как они падали на пол парикмахерской тяжелыми прядями.

"Больше не надо прятаться за ними", – подумала я, но тут же поймала себя на том, что машинально ищу локон, чтобы накрутить на палец. Привычка. Полотенце пахло хлоркой, но было мягким – редкая удача в таких местах. Я завернулась в него и, босыми ногами чувствуя каждый узелок деревянного пола, подошла к зеркалу. Туманное стекло отражало лицо, которое я еще не до конца узнавала: резче скулы, четче линия подбородка. Глаза казались больше без привычной завесы волос.

Глава третья

Огни концерта.

До концерта оставалось пара часов. Я нанесла легкий макияж – черную подводку, чтобы подчеркнуть глаза, и прозрачный блеск для губ. В зеркале отразилась чужая версия меня: та, что не боится Питера, не вздрагивает от теней. Косуха пахла кожей и дерзостью, а черная майка облегала тело, как вторая кожа. Последний взгляд на татуировки – сегодня они выглядели особенно яркими.

Такси ждало у подъезда. Старый "Форд" с потертыми сиденьями и водителем, который беззвучно курил в открытое окно. Я втиснулась на заднее сиденье, и мы рванули в ночь. Питер плыл за стеклом – мокрый, переливающийся, как нефть в лужах. Неоновые вывески кафе отражались в асфальте, превращая улицы в аквариум с призрачными светлячками. Где-то за поворотом мелькнул канал, и на секунду я поймала взгляд своего отражения в черной воде – бледное лицо, белые волосы. Как призрак, который сам себя не узнает.