Василиса Чмелева – Универсальный пассажир. Книга 1. Кто-то другой (страница 4)

– Здесь раньше был завод по производству стекла, – Константин встал возле девушки и окинул взглядом мастерскую. – Когда завод закрылся, мне удалось выкупить помещение по дешевке и оборудовать его под себя. Бонусом, из остатков стекла, я обновил витражные окна и сделал стенку в душевой.

– В душевой? – удивилась она.

– Да, я живу здесь на втором этаже. Не отхожу далеко от работы, так сказать.

– Интересный подход. Чему посвящена сегодня Ваша выставка? – спросила София.

– Вдохновению в ночное время, – ответил Ван. – Именно поэтому начало я сделал на закате, чтобы посетители плавно переходили с вечера в ночь. Тем самым подмечая новые детали в рисунках.

– Вы предпочитаете творить ночью?

– Иногда мне не хватает дня, чтобы выразить всю глубину мысли на картине. Поэтому я задействую ночь с её безграничным запасом идей и возможностей. В освещении светильников мои рисунки приобретают совсем другой смысл, энергетику. То, что днем не подметить.

Константин, с чувством родительской гордости, обвел мастерскую руками.

– Он все еще пытается ухватиться за свои сны, – вздохнула Либби, которая до этого вызывающе лежала на диване. – Сегодня ночью он вскочил, как ошпаренный и принялся рисовать близнецов.

– Близнецы? – спросила София в голос.

– У вас хорошее зрение, – усмехнулся Константин. – Эта работа совсем свежая, я буквально ночью нарисовал. Что скажете?

Он подвел её к картине, на которой стояли две девочки, держась за руки. Можно было бы сказать, что в этой картине нет ничего особенного, если бы не тот факт, что он нарисовал альбиносов.

– Это еще не все, – гордо произнес Константин, – когда начнет садиться солнце, обязательно вернемся к этой работе.

София с опаской взглянула на диван, где лежала Либби, положив хвост на шею, как шаль.

– Ну, что я говорила? С такой скоростью прогресса, меня отправят назад и понизят в ранге, – вздохнула она.

Время близилось к закату, и София с удивлением заметила, как много пришло людей. Мужчины и женщины разных возрастов постепенно заполняли зал. Бармен, прибывший за полчаса до открытия, уже вовсю смешивал напитки, развлекая ловкостью рук гостей.

София заказала мартини, обратив внимание, что его берут девушки, и медленно ходила по мастерской, пытаясь найти за что можно ухватиться в поиске решения. Задача была и правда не из простых.

За столетия эфор встречала разных оппонентов. Были и банкиры, и военные, и циркачи, конюхи, и рабы на плантациях. Но всех их объединяло одно общее событие. Они пережили сильное потрясение, которое стало возвращать им память о прошлой жизни.

Сейчас же, ситуация складывалась иначе. По имеющимся данным, Константин рос в благополучной семье, в достатке. Он хорошо учился и не был обделен вниманием. Благодаря Либби у него была мощная харизма. Переезды его не страшили, а любая задача казалась легко выполнимой. К депрессиям он не был склонен. Так что же послужило столь стремительному возвращению памяти? Это и предстояло выяснить.

Продолжая ходить по помещению, София старалась изо всех сил не обращать внимание на других гидов. А здесь их было множество. Они, естественно, сразу раскусили в ней эфора, но надо отдать должное, не донимали вопросами. Некоторые из них сочувствующе косились на Либби, молва в высшем мире разносилась столь же быстро, сколь она разносилась в мире людей.

Картины одна за другой привлекали внимание Софии. Хаос в мыслях Константина, умело накладывался на его артхаусные работы. Чтобы хоть немного понять всю глубину творческой идеи, нужно было разглядывать каждую деталь, ничего не пропуская.

На одной из картин была изображена юная девушка с огромными светло-голубыми глазами. На бровях у неё были золотинки от фольги, до которых смело доставали длинные, белые ресницы. Её фарфоровая кожа, будто сияла через холст. На значительной части её головы находилась чайная чашка, а ухо было в виде ручки от этой чашки. Она была абсолютно голой, прикрытая в пикантных местах паром, который исходил то ли от чайного блюдца в её руках, то ли от её кожи.

Рядом с ней дублировались копии девушки, только на 20 лет старше. По мере приближения девушки к старости, её фарфоровая кожа тускнела, а морщинки на лице и чашке походили больше на трещины и сколы сервиза. Глаза теряли блеск, а блюдце в руках и вовсе пропало. Теперь пожилая, разбитая местами женщина без блюдца, стояла неприкрыто голая и олицетворяла износ тела и духа. На её щеках были прорисованы чаинки, напоминающие слезы.

– Просто поразительно, правда? – спросила Либби, оказавшись слева от Софии. – Как тонко он видит этот мир.

– В этой картине что-то есть, – ответила эфор, без особого восторга. – Что касается видения мира, люди не способны увидеть истину, как бы не старались.

Либби удивленно посмотрела на Софию и закатила глаза.

– Они и есть истина, София. Их страсть к жизни тому подтверждение, не думаешь?

– Страсть… – эфор произнесла это слово почти с отвращением. – Что такое вообще страсть? Банальные животные инстинкты, не более.

– Все есть страсть на ментальном уровне, как все есть искусство. Можно получать удовольствие от создания и еще больший экстаз, когда твою работу принимают и ценят по достоинству. Эротика между людьми проста и понятна, но то, что ты ощущаешь от творчества – нечто большее.

– Его состояние пограничное. В своем творческом порыве, Ван безумен, – ответила София, не поворачивая головы в сторону собеседницы.

– Но безумен ровно настолько, чтобы возвратиться обратно. Да, в нем живет та темная материя, которая обволакивает его, сливается с ним в одно целое и формирует уже то, что видят все – художника.

София повернулась к Либби. Перед ней стояла далеко не беззаботная, розовощекая хохотушка. Она стала не менее безумна, чем её подопечный. Зловещая улыбка вперемешку с наслаждением, не сходила с некогда милого лица, которое жадно рассматривало картину.

«Даруя Константину страсть к искусству, она отнимает у него возможность баланса?»

– Дамы и господа! – Константин постучал стеклянной трубочкой по своему стакану с виски и запрыгнул на тумбу, прервав мысли Софии. Ловкости ему было не занимать. – Еще раз хочу сказать спасибо, что Вы все сегодня собрались. Для меня очень ценно, делиться с Вами своими работами. Потому что, какой смысл в рисунках, если они пылятся на заброшенном бывшем заводе.

Люди одобрительно захлопали, кто-то свистнул, кто-то засмеялся.

– Безусловно, надеюсь, вы рассмотрите все картины и выберете для себя любимую. Но позвольте начать презентацию с картины, которая возникла в моей голове случайно ночью. А посему, просто обязана быть первой, пока закат проникает своим оранжевым светом в мастерскую.

Константин указал всем на ту самую картину с близняшками.

Народ загалдел и стал подтягиваться к картине поближе. Вместе с ними задумчиво затихли и гиды.

– Когда я рисовал эту картину, – начал предысторию Ван, – я не сразу смог правильно отразить важную, на мой взгляд, деталь. В ночном освещении светильника, кожа наших героинь отливала белым. Их светлые волосы, также можно было легко разглядеть, но только с наступлением рассвета, истина смогла открыться в их взгляде.

Константин театрально подошел к витражным окнам в пол и сдернул с них полупрозрачную тюль.

Люди ахнули, а вместе с ними насторожилась София. Глаза близняшек светились красным цветом. Перед ними больше не стояли милые девочки, первоклашки. Теперь с картины на них в мрачном свете смотрели Флавусы.

– Выглядит довольно жутко, – послышалось из толпы.

– Это потрясающе, какая игра палитры, – выдохнул кто-то.

В голове Софии смешались голоса, и она уже не различала, были ли то человеческие или гидов.

– Такое ощущение, что я где-то их видел.

Она посмотрела вниз. Рядом стоял Лукас.

– Здравствуй, Лукас, – пробормотала София. – Откуда ты здесь?

– Мы сюда и ехали, с мамой и папой. Папа коллекционер, постоянно возит нас по разным выставкам и галереям, – ответил мальчик, привычно зевая. – Картина и правда красивая. Может папа захочет её купить…

Вдали зала послышался визг. Если бы его могли слышать люди, у них бы лопнули барабанные перепонки.

Морщась, София повернулась к тем самым близняшкам, что сопровождали Лукаса на заправке.

По мере стремительного приближения к мальчику, их руки превращались в крылья летучей мыши. Они подбежали к ребенку и обняли его крыльями, образуя кокон. Их тела при этом срослись, превратив их в сиамских близнецов.

Лукас мгновенно перестал улыбаться.

– Стоит ли винить мальчика, за то, что проекция воображения одного индивидуума, наводит на рассуждения другого? Каллидус не справляется со своими обязанностями. Нужно доложить руководству, сколь значительна даже маленькая брешь в дамбе, – пробормотала одна из близняшек.

– И какими коварными будут последствия, когда дамбу прорвет и волна обстоятельств накроет нас всех, – закивала другая.

– Знаешь, Лукас. Думаю, ты еще мал для такой картины, – сказала София мальчику. – Она скорее вымысел из мира ужасов, чем несущая в себе добро.

– Ну спасибо, – буркнули хором близняшки.

– Лорина, послушай только эфора. Теперь мы еще и ночной кошмар, – сказала одна.

– А мне кажется, что они хорошие, – не унимался мальчик. – Вот бы они были настоящими, чтобы мы могли вместе играть.

– Эдит, наш мальчик не может так просто испугаться. Иногда в нем отваги больше, чем кажется. Стал бы муравей бояться большого куска хлеба, так бы и умер с голоду.