Василь Пиксель – Эмергенс. Книга 1: Рождение третьего (страница 20)

Это один из самых тонких и трудных для распознавания провалов. Потому что внешне растворение очень похоже на мир, на глубину, на принятие, на отказ от грубых делений. В нём исчезает насилие выбора, исчезает жёсткий раскол, исчезает прямой конфликт. Человеку становится легче дышать. Он больше не чувствует себя разорванным на враждующие части. В отношениях становится меньше борьбы, меньше давления, меньше грубых столкновений. В мышлении возникает ощущение, будто удалось выйти за пределы тупых противопоставлений. И всё же именно здесь часто начинается потеря главного. Потому что Эмергенс требует не отмены различий, а их выдерживания. Не растворения полюсов, а рождения формы, которая сможет удержать их как живые силы в новом порядке бытия. Там, где различие исчезает, исчезает и условие рождения.

Нужно очень ясно увидеть: различие и раскол – не одно и то же. Дуальное мышление долго связывало различие только с конфликтом, и потому человеку так легко хочется избавиться от него совсем. Кажется, будто путь к целостности состоит в том, чтобы всё внутренне и внешне примирилось до состояния почти неразличимости. Чтобы свет уже не спорил с тенью, свобода – с близостью, сила – с уязвимостью, разум – с чувством. Но если это примирение достигается ценой исчезновения самих живых полюсов, если различие перестаёт дышать как различие, то рождается не третье, а бесконтурность. А бесконтурность не обладает сущностью. Она может быть мягкой, спокойной, текучей, даже приятной, но в ней нет того внутреннего напряжения, из которого возникает новая форма.

Внутри человека растворение различий часто выглядит как отказ от ясной внутренней работы под видом принятия себя. Он больше не хочет делить себя на хорошее и плохое – и это верно. Он больше не хочет подавлять тень, желание, страх, слабость, ярость – и это тоже необходимо. Но вместо того чтобы пройти через глубокое различение и рождение новой внутренней фигуры, он может просто перестать различать. Всё становится одинаково допустимым, одинаково объяснимым, одинаково «моим». Свет больше ничем не отличается от тьмы, совесть – от импульса, глубина – от хаотической интенсивности, свобода – от бегства, принятие – от бесформенности. Человек начинает жить в состоянии внутренней текучести, где нет открытой войны, но нет и вертикали формы. Ему кажется, что он наконец обрёл цельность, потому что ничто в нём больше не осуждается и не изгоняется. Но если всякое различие утрачено, если силы больше не имеют напряжённой определённости, то новая сущность не родилась. Возникла лишь мягкая недифференцированность, в которой жизнь перестала быть полем борьбы, но не стала полем рождения.

Такое состояние особенно соблазнительно для уставшего человека. После долгих лет внутреннего конфликта сама идея, что можно больше ничего не разделять, ничего не выбирать, ни с чем не спорить внутри себя, кажется почти спасением. Но внутренний покой, купленный ценой утраты различия, оказывается слишком слабым. В нём нет настоящей глубины, потому что в нём нет формы, способной нести напряжение. Это покой размывания, а не покой зрелой собранности. И потому он рано или поздно становится либо вялостью, либо внутренней расплывчатостью, либо тихим самообманом, в котором человек уже не может по-настоящему ответить себе, что в нём живёт, что требует преображения, а что – границы.

В любви растворение различий проявляется ещё трагичнее, потому что здесь оно очень легко выдаёт себя за высшую близость. Двое перестают чувствовать границы, начинают переживать себя как почти единое поле, угадывают друг друга, проникают в состояния друг друга, живут в сильной эмоциональной слитности. Внешне это может казаться невероятной глубиной. Часто именно такую форму связи культура и романтизировала как идеал: быть настолько вместе, чтобы граница почти исчезла, чтобы один чувствовал другого как продолжение себя, чтобы различие не мешало, а растворялось в общей атмосфере любви. Но именно здесь и скрыт один из самых тонких соблазнов. Потому что там, где различие исчезает, любовь перестаёт быть пространством рождения и начинает превращаться в поле взаимного растворения.

Это не обязательно выглядит болезненно с самого начала. Наоборот, растворение может переживаться как экстаз совпадения, как чудо узнавания, как тёплая бескрайность «мы», в которой больше нет одиночества и разделённости. Но если в этой близости исчезает отдельность каждого как живая реальность, если свобода становится подозрительной, если личная форма жизни, ритма, желания, молчания, внутренней работы больше не признаётся как ценность, тогда между двумя рождается не третье пространство, а общая бесконтурная среда. Она может быть насыщенной, даже прекрасной, но она не создаёт зрелой любви. Потому что зрелая любовь не уничтожает различие. Она делает возможной такую глубину встречи, в которой различие остаётся живым и именно поэтому способно стать источником нового качества. Растворение же убирает сам материал, из которого мог бы родиться Эмергенс.

Очень важно понять, что слияние и растворение – не одно и то же с подлинным единством. Единство, рождённое через Эмергенс, всегда обладает внутренней двойной правдой: двое действительно образуют большее, чем сумму самих себя, но каждый из них остаётся живым, отдельным, не поглощённым. В растворении эта двойная правда исчезает. Остаётся только общая среда. И чем сильнее эта среда, тем труднее заметить, что она не является третьим пространством в подлинном смысле. Потому что третье пространство всегда предполагает отношение между различными, а не исчезновение различности как таковой.

В мышлении растворение различий тоже невероятно распространено. Человек устает от жёстких противопоставлений и начинает стремиться к такому языку, где всё со всем совместимо, где все точки зрения можно мягко объединить, где каждая правда имеет место, где противоречия уже не ранят сознание, а просто текут друг в друга. Это кажется признаком интеллектуальной зрелости и толерантности к сложности. Но если мысль перестаёт различать действительные напряжения, если она больше не удерживает несовместимое как живое противоречие, а растворяет его в мягкой многозначности, то она перестаёт быть местом рождения нового смысла. Она становится средой, в которой всё допустимо, но ничто не имеет формы. Такая мысль может звучать мудро, потому что в ней нет грубости и категоричности, но очень часто в ней нет и настоящего онтологического усилия. Она не проходит через конфликт к новому уровню понимания. Она просто отказывается от самого напряжения, в котором этот уровень мог бы родиться.

Растворение различий особенно коварно тем, что оно имитирует высоту. Человеку кажется, будто он вышел за пределы примитивного разделения, будто стал шире, мягче, глубже, более целостным. И отчасти это правда: он действительно покинул грубую бинарность. Но покинуть её можно по-разному. Можно пройти сквозь различие к новой форме. А можно обойти различие, растворив его до неопасного состояния. Во втором случае внутренней победы над дуальностью не происходит. Происходит бегство от её напряжения. И это бегство очень трудно распознать, потому что оно одето в одежды мира, принятия и текучей мудрости.

Но подлинное третье не боится различия. Напротив, оно в нём нуждается. Не как в поводе для войны, а как в условии глубины. Там, где различие исчезло, нечему больше входить в напряжение. А там, где нет напряжения, нет и перехода к новой форме. Потому Эмергенс всегда парадоксален: он требует одновременно отказа от грубой вражды между полюсами и сохранения их живой несводимости. Это трудно, потому что человеку хочется или воевать, или раствориться. Воевать проще, чем выдерживать. Раствориться тоже проще, чем выдерживать. Но рождение требует именно выдерживания. Не борьбы до уничтожения и не текучести до бесконтурности, а способности нести различие в форме, которая ещё только рождается.

Есть очень точный признак, по которому можно отличить растворение от Эмергенса. В растворении исчезает внутренняя определённость сил. Они перестают говорить собственным голосом. Всё становится слишком мягким, слишком текучим, слишком недифференцированным. В Эмергенсе же определённость сохраняется, но меняет свой статус. Свет остаётся светом, а тьма – тьмой; свобода остаётся свободой, а близость – близостью; сила остаётся силой, а уязвимость – уязвимостью. Но они уже не существуют как враги. Они начинают участвовать в новой сущности, не теряя своей живой природы. Это и есть одно из самых трудных достижений зрелости: не уничтожить различие и не утопить его в общей мягкости, а позволить ему стать источником новой формы.

Растворение различий часто связано ещё и со страхом формы. Пока различия текучи, человек не обязан брать на себя полную ответственность за возникшее. Он может жить в состоянии красивой неопределённости, в которой многое чувствуется, многое обещается, многое переживается как почти родившееся, но ничего не требует окончательной внутренней собранности. В любви это может выражаться как бесконечная атмосфера «мы», которая не выдерживает реальной отдельности. В душе – как принятие себя без настоящей внутренней архитектуры. В мышлении – как мягкая множественность без онтологического центра. Всё это может длиться долго, потому что в этом есть определённое удовольствие: жизнь остаётся насыщенной, но не требует от человека пройти через жёсткий и трудный порог рождения формы.