Вашингтон Ирвинг – Серебряное зеркало и другие таинственные истории (страница 8)
20 января. Работа близится к завершению — наконец-то… Я ощущаю невыносимую усталость, крайнее напряжение, и это чувство предупреждает меня, что вот-вот произойдет срыв. Я измотан до предела. Но осталось немного, и уже назавтра все будет позади. Ценой любых усилий я должен закончить проверку последней бухгалтерской книги и подвести итоги прежде, чем поднимусь со стула. Я сделаю это. Сделаю.
7 февраля. Я сделал это. Господи, что мне пришлось пережить! Не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы описать увиденное. Для начала позвольте пояснить, что я пишу эти строки в частной клинике доктора Синклера, три недели спустя после предыдущей записи в моем дневнике. В ночь с двадцатого на двадцать первое января у меня все-таки сдали нервы, и я не помню, что было потом, пока три дня назад я не очнулся в лечебнице. Но я могу отдыхать с чистой совестью. Моя работа завершена, результаты находятся в руках поверенных. Погоня окончена. И теперь я должен описать этот последний вечер.
Я дал себе слово, что обязательно закончу проверку, а до тех пор не буду смотреть в зеркало. И, хотя голова у меня раскалывалась от боли, я сдержал свое обещание и не поднимал глаз, пока не добрался до конца последней колонки. Это было нелегко: все время я чувствовал, что в зеркале происходят интереснейшие вещи. Каждый нерв в моем теле говорил мне об этом. Но стоило мне хоть однажды поглядеть туда — и я бы уже не смог вернуться к работе. Так что я не отрывался, пока не подвел итог. Но когда, наконец, с болезненно пульсирующими висками, я бросил на стол перо и поднял глаза — какое зрелище мне предстало!
Зеркало, обрамленное серебром, походило на ярко освещенную сцену в разгар спектакля. Никакого тумана не было и в помине. Крайне напряженное состояние моих нервов вызвало удивительную ясность восприятия. Любая подробность, любое движение были столь же отчетливы, как в жизни. И подумать только, что я, — измученный работой бухгалтер, самое прозаическое существо в мире, заваленный кипами поддельных счетов, — оказался единственным из людей, кто увидел это!
Обстановка и действующие лица остались прежними, но события развивались. Высокий юноша держал женщину на руках. Она пыталась оттолкнуть его и с ненавистью глядела ему в лицо. Они заставили смуглого человека выпустить из рук подол ее платья. Дюжина свирепых бородачей обступила его. Они вонзили в него кинжалы. Мне показалось, что все нанесли удар одновременно: их руки поднялись и опустились разом. Кровь не полилась — скорее, брызнула фонтаном. Его красное платье плескалось в крови. Он метался из стороны в сторону — пурпурное пятно, цвета перезрелой сливы, среди темно-алых пятен. Это было ужасно — ужасно!
Они поволокли его к дверям. Женщина смотрела на него через плечо. Ее рот был широко открыт; я не слышал ни звука, но понял, что она кричала. И затем — был ли я настолько потрясен увиденным, или по окончании работы на меня разом навалилась усталость всех последних недель — но только земля ушла у меня из-под ног, комната закружилась перед глазами, и больше я ничего не помню. Рано утром домовладелица нашла меня лежащим без чувств перед серебряным зеркалом. Но сам я знаю только, что три дня назад пришел в себя среди глубокого мира и тишины частной лечебницы доктора Синклера.
9 февраля. Лишь сегодня я рассказал доктору о том, что видел. До сих пор он не позволял мне говорить о таких вещах. Он выслушал меня очень внимательно.
— Все это не напоминает вам какой-нибудь известный исторический эпизод? — спросил он с подозрением в глазах.
Я заверил его, что плохо знаю историю.
— Не догадываетесь ли вы, откуда взялось это зеркало и кому оно принадлежало? — продолжал он.
— А вы? — спросил я, поскольку мне почудилось особое значение в его словах.
— Это невероятно, — ответил он, — и все же — какое другое объяснение можно найти?.. Сцены, описанные вами раньше, уже внушили мне определенные догадки. Но теперь эти догадки перешли в уверенность. Вечером я принесу вам кое-какие записи на этот счет.
Позднее. Он только что оставил меня. Позвольте мне привести здесь его слова настолько точно, насколько я могу их припомнить. Он начал с того, что положил на мою кровать несколько пыльных старых томов.
— На досуге загляните в эти книги, — сказал он. — Я нашел в них сведения, которые вы можете подтвердить. Не приходится сомневаться, что вы видели убийство Риччио, совершенное шотландской знатью в марте 1566 года в присутствии Марии. Вы совершенно точно описали женщину: высокий лоб, тяжелые веки и при этом необычайной красоты лицо. Едва ли это описание можно отнести к двум разным людям. Рослый юноша — муж королевы, Дарнлей. Риччио, как повествует хроника, «был одет в широкий парчовый наряд с опушкой из темно-красного бархата». Ваш «свирепый человек с глубоко запавшими глазами» — Ратвен, который только что поднялся с одра болезни. Все подробности совпадают.
— Но почему я увидел это? — растерянно спросил я. — Почему именно я, а не другие?
— Потому что усталость и болезнь обострили ваше восприятие. Потому что вам случайно досталось зеркало, хранящее отпечаток событий.
— Зеркало! Так вы думаете, что это зеркало Марии — что оно стояло в комнате, где совершилось убийство?
— Я убежден, что оно принадлежало ей. Мария Стюарт была королевой Франции. Ее личные вещи должны быть помечены королевским гербом. То, что вы приняли за три наконечника копий, в действительности — лилии Бурбонов.
— А надпись?
— «Sanc. X. Pal.» Продолжим и получим следующее: «Sanctae Crucius Palatium». Кто-то сделал пометку на зеркале, чтобы указать, откуда оно доставлено. Это был Замок Святого Креста.
— Холируд!
— Именно так. Ваше зеркало прибыло из Холируда. Вы получили редкостный, исключительный опыт и при этом легко отделались. Но я не думаю, что вам захочется когда-нибудь испытать подобное снова.
Амброз Бирс
ЧАСЫ ДЖОНА БАРТИНА
История, рассказанная врачом
— Который теперь час? О господи! Друг мой, почему вы настаиваете? Неужели это настолько важно? Сейчас самое время ложиться спать, вот и все. Но если вам так уж необходимо подвести часы — вот, возьмите и посмотрите сами.
С этими словами он снял с цепочки свой хронометр, очень массивный и старомодный, и протянул его мне. Потом повернулся ко мне спиной, пересек комнату, направляясь к полкам, и принялся изучать книжные корешки. Очевидное волнение и досада Бартина удивили меня: я не понимал, что его рассердило. Сверив с его часами свои, я подошел к нему и сказал:
— Благодарю вас.
Он взял часы и снова прикрепил к цепочке; его руки слегка дрожали. С тактом, которым я чрезвычайно гордился, я неторопливо приблизился к буфету и смешал немного бренди с водой. Извинившись перед Бартином, я предложил ему выпить и вернулся на свое место возле огня, предоставив гостю самому наливать себе, как это было принято у нас. Он так и поступил и вскоре сел рядом со мной у камина, спокойный как всегда.
Этот странный маленький инцидент произошел в моей квартире, где Бартин проводил вечер. Мы вместе пообедали в клубе, приехали домой в кебе, — словом, все шло как обычно, самым прозаическим образом. Я не мог понять, чего ради Бартину понадобилось нарушить естественный и привычный порядок вещей и чем вызвано его раздражение, если только это не было капризом. Чем больше я думал об этом, рассеянно слушая его остроумную болтовню, тем сильнее становилось мое любопытство. Конечно, я без труда убедил себя, что всего лишь беспокоюсь о друге. Любопытство часто скрывается под видом дружеской заботы. Наконец я бесцеремонно прервал монолог Бартина на середине одной из самых удачных фраз.
— Джон Бартин, — сказал я, — постарайтесь простить меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, вы не имеете права выходить из себя при безобидном вопросе «Который час?». Я не могу одобрить ваше таинственное нежелание поглядеть в лицо собственным часам. И я решительно против того, чтобы вы — без каких-либо объяснений — срывали на мне досаду, причины которой мне неизвестны.
Бартин ничего не ответил на эту забавную речь. Он сидел, пристально глядя на огонь. Опасаясь, что обидел его, я хотел уже принести извинения и попросить его больше не думать об этом, но тут он спокойно посмотрел мне в глаза и заговорил:
— Мой дорогой друг, шутливый тон ваших расспросов нисколько не смягчает их отвратительной наглости. К счастью, я уже решил рассказать вам все, что вы желаете знать. И не изменю решения, хотя такое дерзкое любопытство не заслуживает откровенности с моей стороны. Но будьте добры внимательно выслушать меня — и вы узнаете все.
— Эти часы, — продолжил он, — появились в нашей семье за три поколения до меня. Их первым владельцем, по заказу которого они изготовлены, был мой прадед — Брамвелл Олкотт Бартин, богатый плантатор из Виргинии. Как истинный тори, он проводил целые ночи без сна, изобретая все новые кары для мистера Вашингтона и новые способы помочь доброму королю Георгу. К несчастью, этот достойный джентльмен вмешался в дела государственной важности, и его противники сочли, что он нарушил закон. Я не буду вдаваться в подробности этой истории. Но одним из ее незначительных последствий стал арест моего почтенного предка, произведенный ночью в его собственном доме мятежными сторонниками Вашингтона. Моему прадеду разрешили проститься с плачущими домочадцами, а затем увели в темноту, которая поглотила его навсегда. О его дальнейшей судьбе ничего не известно. После войны самые тщательные розыски и предложение большой награды не помогли обнаружить ни одного из его похитителей или выявить хоть какие-то факты, связанные с его исчезновением. Он просто исчез, и все.