Вашингтон Ирвинг – Серебряное зеркало и другие таинственные истории (страница 28)
На минуту или две он погрузился в размышления, потом поднял глаза и встретил растерянный взгляд Магдалены.
— Ступайте домой, дитя мое, — сказал он, — и не беспокойтесь ни о чем. Положитесь на меня.
Она послушно направилась к коттеджу. Пройдя еще несколько шагов, Мортимер остановился и, отказавшись от сознательных усилий, сосредоточился на случайных образах, беспорядочно всплывающих в памяти. Джонни! Он каждый раз возвращался к Джонни.
Джонни — ни в чем не повинный, не замешанный ни в каких интригах, — был, однако, в самом центре происходящего. Кливленд вспомнил, как миссис Динсмид едва не выронила чашку во время завтрака. Что ее так встревожило? Упоминание о том, что мальчик любит возиться с реактивами?.. На миг он усомнился относительно мистера Динсмида, но потом ясно представил, как тот сидит с чайной чашкой, застывшей на полпути к губам. Это вернуло его мысли к Шарлотте, какой он увидел ее накануне, стоя в дверях, — она пристально глядела на него поверх своей чашки. Тотчас последовало другое воспоминание: Динсмид берет чашки, одну за другой, и выливает их содержимое со словами: «Чай уже остыл». Над ними поднимался пар; выходит, напиток не был таким уж холодным?
Что-то шевельнулось в памяти Кливленда. Некая история, прочитанная совсем недавно, — может быть, месяц назад. Целое семейство отравилось из-за небрежности подростка: мышьяк из пакета, оставленного в кладовой, просыпался на хлеб. Он прочел об этом в газете; не исключено, что и мистер Динсмид тоже читал эту статью. Ситуация начала проясняться… Полчаса спустя Мортимер Кливленд проворно вскочил на ноги.
И снова был вечер в коттедже. На сей раз к ужину подали яйца-пашот и консервированную свинину. Вскоре миссис Динсмид принесла из кухни большой чайник. Семейство заняло свои места, хозяйка наполнила и расставила чашки. Она поставила чайник на стол, — как вдруг испуганно вскрикнула и схватилась рукой за горло. Мистер Динсмид повернулся, не вставая со стула, и посмотрел туда же, куда смотрела она. В дверях стоял Мортимер Кливленд. Он выступил вперед и заговорил любезным, извиняющимся тоном.
— Боюсь, что обеспокоил вас, — сказал он. — Но я должен был вернуться, чтобы взять кое-что.
— Вернулись, чтобы кое-что взять? — переспросил мистер Динсмид. Его лицо побагровело, вены вздулись. — Интересно, что именно?
— Всего лишь капельку чаю, — ответил Мортимер.
Быстрым движением он вытащил что-то из кармана и, взяв со стола одну из чашек, отлил часть ее содержимого в маленькую пробирку, которую держал в левой руке.
— Что вы делаете? — задыхаясь, воскликнул Динсмид. Он был мертвенно-бледен, багровый румянец исчез, как по волшебству.
Миссис Динсмид вскрикнула снова.
— Вы читаете газеты, мистер Динсмид? Уверен, что да. Иногда в них попадаются сообщения о том, как отравилась целая семья. При этом одни остаются в живых, другие — нет. В данном случае одному из членов семьи предстояло умереть. Причиной отравления сочли бы испорченные консервы. Но что если доктор не согласится с этой версией?.. В вашей кладовой лежит пакет мышьяка, прямо под ним — пакет чаю; в верхней полке имеется щель. Естественно предположить, что яд попал в заварку по чистой случайности. Судья отчитал бы Джонни за неосторожность — и дело с концом.
— Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, — произнес Динсмид, с трудом переводя дыхание.
— Отлично понимаете.
Мортимер взял другую чашку и наполнил вторую пробирку. К первой пробирке он прилепил красный ярлык, ко второй — синий.
— В той, что помечена красным цветом, — сказал он, — чай из чашки вашей дочери Шарлотты. В другой — из чашки вашей дочери Магдалены. Готов поклясться, что в первой я найду в четыре или пять раз больше мышьяка, чем во второй.
— Вы сошли с ума! — воскликнул Динсмид.
— Ничего подобного. Вы сказали мне, мистер Динсмид, что Магдалена — приемный ребенок. Но вы солгали. Магдалена — ваша родная дочь. Шарлотта была той девочкой, которую вы удочерили — девочкой, так похожей на свою мать, что сегодня, когда я держал в руках миниатюрный портрет матери, я принял его за изображение самой Шарлотты. Вы хотели, чтобы наследство досталось Магдалене. Но поскольку вы не могли вечно держать Шарлотту вдали от людских глаз и всякий, кто знал ее мать, непременно заметил бы сходство, вы решили, что лучший выход из положения — немного мышьяка на дне чайной чашки.
И тут миссис Динсмид визгливо засмеялась, раскачиваясь взад и вперед в бурной истерике.
— Чай, — пробормотала она, — вот почему он сказал: чай, а не лимонад.
— Ты что, не можешь придержать язык? — сердито рявкнул ее муж.
Мортимер увидел Шарлотту, в недоумении глядящую на него через стол широко открытыми глазами; потом он почувствовал чью-то руку на своей руке, и Магдалена отвела его в сторону. Она указала на пробирки.
— Мой отец… Вы же не собираетесь…
Мортимер положил руку ей на плечо.
— Дитя мое, — сказал он, — вы не верите в силу, которую имеет прошлое, а я верю. Я верю, что этот дом обладает особой атмосферой. Если бы ваш отец не поселился здесь, возможно, — я говорю, возможно, — у него бы не возникло таких замыслов. Я сохраню эти пробирки, чтобы защитить Шарлотту теперь и в будущем. Но больше я не стану делать ничего — в благодарность, если хотите, той руке, которая написала «SOS».
Дэвид Х. Келлер
СУЩЕСТВО В ПОДВАЛЕ
Это был большой подвал, и размеры его не соответствовали тому дому, который находился над ним.
Хозяин признавал, что подвал, скорее всего, построили для совершенно иного здания, а дом появился сверху позднее. Вероятно, первый дом сгорел, и обедневшие владельцы решили возвести на его месте менее значительное сооружение.
Вьющаяся каменная лестница соединяла подвал с кухней. У основания этого ряда ступенек прежние владельцы дома складывали дрова, зимние припасы и разный хлам. Барахло постепенно отодвигалось все дальше, но куча росла и росла, пока не нависла над полом какой-то баррикадой бесполезных вещей. Что находилось позади этой баррикады — никто не знал, да никто и не интересовался. За несколько сотен лет никто не преодолевал этих завалов, никто не удалялся в черную бездну дальнего края подвала.
Лестница упиралась в крепкую дубовую дверь, отделявшую кухню от подвала. Эта дверь была, в некотором роде, такой же особенной и так же отличалась от остальной части дома, как и подвал. Столь странную дверь вряд ли кто-то ожидал бы увидеть в современном доме; конечно, необычно было и то, что дверь находилась во внутренней части дома — толстая, крепко сбитая, ловко подогнанная, с огромными железными полосами и замком, который выглядел так, словно был перенесен сюда прямиком из обители мрака. Если бы дверь отделяла дом от внешнего мира, это было бы понятно; но подобная дверь, разделявшая кухню и подвал, казалась странной и неподходящей.
С самых первых месяцев жизни Томми Такер казался несчастным в кухне. В передней комнате, в гостиной и особенно на втором этаже дома он вел себя как обычный здоровый ребенок; но стоило отнести его в кухню — он тотчас начинал плакать. Его родители, простые люди, ели на кухне за исключением тех дней, когда у них бывали гости. Поскольку денег не хватало, госпожа Такер делала большую часть работы сама, хотя иногда она нанимала прислугу, чтобы заняться экстренной субботней уборкой; таким образом, большую часть времени хозяйка проводила на кухне. И Томми оставался с ней по крайней мере до тех пор, пока он не начал ходить. И почти все время он был решительно несчастен.
Когда Томми научился ползать, он не терял времени, всячески стараясь выбраться из кухни. Едва мать отворачивалась, как малыш уползал со всей возможной скоростью к той двери, которая вела в переднюю часть дома, к гостиной и в прихожую. Удаляясь от кухни, он казался счастливым; по крайней мере, он переставал плакать. А когда его возвращали в кухню — завывания мальчика убеждали окружающих, что у него желудочные колики; тогда на помощь приходили шарики кошачьей мяты и настой шалфея.
Пока мальчик не научился говорить, Такеры не имели ни малейшего представления, что заставляло его так сильно кричать, когда он оказывался на кухне. Другими словами, ребенок вынужден был страдать в течение многих месяцев, пока не получил хоть какой-то помощи, и даже тогда, когда он объяснил родителям, в чем дело, они не смогли ничего понять. Не следовало этому удивляться — они были трудолюбивыми, простыми и бесхитростными людьми.
Наконец они узнали от своего маленького сына следующее: если дверь подвала была закрыта и надежно закреплена тяжелым железным засовом, Томми мог по крайней мере спокойно есть; если дверь была просто закрыта и не заперта, он дрожал от страха, но сохранял спокойствие; но если дверь была открыта, если даже малейшая темная полоса была видна, если дверь была хотя бы неплотно притворена, тогда трехлетний малыш кричал до изнеможения, особенно если его усталый отец запрещал Томми покидать кухню.
Играя в кухне, ребенок приобрел две занятные привычки. Тряпки, обрывки бумаги и деревянные щепки он непрерывно запихивал под толстую дубовую дверь, чтобы заткнуть щель между дверью и порогом. Всякий раз, когда госпожа Такер открывала дверь, она обнаруживала какой-то хлам, подложенный сыном. Это раздражало ее, и малышу не раз доставалось за подобные поступки, но наказание не действовало никоим образом. Другая привычка была столь же необычна. Как только дверь закрывали и запирали, Томми отважно приближался к ней и ласково гладил старый замок. Даже когда он был настолько мал, что ему приходилось стоять на цыпочках, чтобы коснуться замка кончиками пальцев, он тянулся к железу и медленно проводил по нему руками; позже, когда мальчик вырос, он привык целовать замок.