Вашингтон Ирвинг – История Нью-Йорка. Книга 2 (страница 1)
История Нью-Йорка. Книга 2
Глава
ДИДРИХ НИКЕРБОКЕР
ИСТОРИЯ НЬЮ-ЙОРКА
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
Если первая книга «Истории Нью-Йорка» познакомила вас с чудаковатым историком Дидрихом Никербокером и его теориями о сотворении мира, то во второй наконец начинается действие: на сцену выходит Хендрик Гудзон, который в поисках пути на Восток случайно открывает реку, названную позже его именем.
Вслед за ним в Новый Свет отправляются первые голландские колонисты на корабле «Гуде Вроу» — «Добрая женщина». Никербокер рассказывает, как они торговали с индейцами, спорили из-за плана застройки и в конце концов «честно» приобрели остров Манхэттен за шестьдесят гульденов — землю при этом, если верить преданию, отмерили штанами одного из бюргеров.
Серьёзный тон повествования у Ирвинга то и дело подрывается иронией. Здесь и вещие сны Олоффе Сновидца, и бурное плавание через пролив Хелле-гат — «Адские врата», и явление самого святого Николая, покровителя Нового Амстердама. Считается, что именно отсюда пошёл обычай вешать чулки накануне его праздника.
Город в этой книге — ещё крошечная деревушка за частоколом, где главные достопримечательности — капустные огороды да табачные плантации. Но именно среди этих будней зарождается будущий Нью-Йорк.
Впереди — море голландского юмора, морских приключений и удивительных открытий. И помните: всё, что вы прочтёте, — чистая правда. Или почти правда — как её понимает наш никогда не унывающий выдумщик Никербокер.
Н. Г.
Часть II. Перевод с адаптацией для современного читателя
КНИГА ВТОРАЯ
ГЛАВА I
Мой прадед по материнской линии, Херманус Ван Клаттеркоп, когда ему поручили строительство большой каменной церкви в Роттердаме — что стоит примерно в трёхстах ярдах слева, если свернуть с Бумкейс, и устроена так удобно, что все ревностные роттердамские христиане предпочитают проспать проповедь именно в ней, а не в какой-либо другой церкви города, — так вот, мой прадед, получив заказ на эту знаменитую церковь, первым делом послал в Делфт за ящиком длинных трубок; купив же затем новую плевательницу и центнер лучшего виргинского табака, уселся и добрых три месяца не делал ничего, кроме как усердно курил. После этого он потратил ещё добрых три месяца, странствуя пешком и разъезжая на трекшёйте из Роттердама в Амстердам, в Делфт, в Харлем, в Лейден, в Гаагу, стукаясь головой и разбивая трубку о каждую церковь на своём пути. Мало-помалу он стал приближаться к Роттердаму, покуда не оказался у того самого места, где надлежало строить церковь. Тут он потратил ещё три месяца, обходя это место кругом раз за разом, обозревая его то с одной стороны, то с другой: то проплывал мимо него по каналу, то разглядывал его в подзорную трубу с другого берега Мааса, то бросал на него взгляд с птичьего полёта с вершины одной из тех исполинских мельниц, что стерегут городские ворота. Добрые горожане уже стояли на цыпочках в нетерпеливом ожидания — но, несмотря на всю суету моего прадеда, не было видно ни малейшего признака церкви; они уже начали опасаться, что она вовсе не появится на свет, а сам её великий зодчий скончается в родовых муках задуманного им грандиозного плана. Наконец, потратив добрых двенадцать месяцев на пыхтение и разъезды, разговоры и хождения — объехав всю Голландию и даже заглянув во Францию и Германию, — выкурив пятьсот девяносто девять трубок и три центнера лучшего виргинского табака, — мой прадед созвал всю ту сведущую и деятельную часть горожан, что охотнее занимаются чужими делами, нежели своими, и, скинув кафтан и пять пар штанов, решительно выступил вперёд и заложил краеугольный камень церкви в присутствии всего честного народа — как раз в самом начале тринадцатого месяца.
Подобным же образом, имея перед глазами живой пример моего достойного предка, поступал и я, сочиняя эту достовернейшую историю. Честные роттердамцы, без сомнения, полагали, что мой прадед вовсе не занимается делом, устраивая столько предварительной суеты вокруг постройки своей церкви; и многие изобретательные жители этого прекрасного города, без сомнения, решат, что все предварительные главы с открытием, заселением и окончательным устройством Америки были совершенно неуместны и излишни, — и что главное дело, история Нью-Йорка, ни на йоту не продвинулось дальше, чем если бы я вовсе не брался за перо. Но никогда ещё мудрые люди так не заблуждались в своих догадках. Именно оттого, что дело велось медленно и обдуманно, церковь вышла из рук моего прадеда одним из самых пышных, прекрасных и великолепных зданий, какие только знал свет, — если не считать того, что, подобно нашему величественному Капитолию в Вашингтоне, она была задумана в столь грандиозном масштабе, что у добрых горожан хватило средств лишь на то, чтобы достроить одно её крыло. Так и я льщу себя надеждой, что если мне когда-нибудь удастся завершить этот труд по тому же плану, с коего я начал (в чём, если честно признаться, порой сам сомневаюсь), окажется, что я следовал новейшим правилам своего искусства, как то явствует из сочинений всех великих американских историков, и соорудил весьма обширную историю из весьма скромного предмета, — что в наши дни почитается одним из величайших триумфов исторического мастерства. Итак, продолжим нить нашего повествования.
В достопамятный год от Рождества Христова тысяча шестьсот девятый, в субботнее утро двадцать пятого марта по старому стилю, тот «достойный и незаменимый первооткрыватель, как его по справедливости назвали, — мастер Генри Гудзон» отплыл из Голландии на крепком судне под названием «Полумесяц» на службе голландской Ост-Индской компании, искавшей северо-западный проход в Китай.
Генри (или, как называют его голландские историки, Хендрик) Гудзон был мореплавателем прославленным, обучившимся курить табак ещё при сэре Уолтере Рэли, и, как говорят, первым завёз этот обычай в Голландию, чем снискал себе там немалую популярность и великое расположение как их Высокомощных Господ Генеральных Штатов, так и почтенной Вест-Индской компании. Был он невысоким, коренастым, крепко сбитым пожилым господином, с двойным подбородком, ртом наподобие мастифьей пасти и широким медным носом, который, как полагали в те дни, приобрёл свой огненный оттенок от неизменного соседства с его курительной трубкой.
Носил он настоящий андреа-феррара, заткнутый за кожаный пояс, и командорскую треуголку набекрень. Отличался он тем, что всегда вздёргивал штаны, отдавая приказы, а голос его звучал наподобие дребезжания жестяной трубы — от того великого множества крепких норд-вестов, что ему довелось проглотить за годы морской службы.
Таков был Хендрик Гудзон, о коем мы столько наслышаны и столь мало знаем; и я так подробно на нём остановился ради пользы современных живописцев и ваятелей, дабы они изображали его таким, каким он был, а не превращали его, по своему обычаю с современными героями, в некое подобие Цезаря, или Марка Аврелия, или Аполлона Бельведерского.
В качестве старшего помощника и любимого товарища командор избрал мастера Роберта Джуета из Лаймхауса, что в Англии. Иные пишут его имя как Чьюит, приписывая это тому обстоятельству, что он якобы был первым человеком, когда-либо жевавшим табак; но это, полагаю, не более чем пустая острота, тем паче что некоторые из его потомков живы и по сей день и пишут свою фамилию именно как Джует. Он был старым товарищем и школьным другом великого Гудзона, с которым в детстве частенько сбегал с уроков и пускал бумажные кораблики в соседнем пруду, — откуда, говорят, командор и почерпнул первую склонность к морской жизни. Верно то, что старики в окрестностях Лаймхауса поговаривали, будто Роберт Джует — сорванец несчастливый, склонный к проказам, и что рано или поздно он кончит на виселице.
Вырос он, как нередко вырастают подобные мальчишки, — бродячим, беспечным малым, помотавшимся по всем углам света, повидавшим больше опасностей и чудес, чем сам Синдбад-мореход, но нисколько от того не поумневшим, не сделавшимся ни осторожнее, ни хуже нравом. При всякой неудаче он утешался жвачкой табака да истинно философическим правилом, что «через сто лет всё будет одно и то же». Он был мастер вырезать якоря и вензеля влюблённых на переборках и поручнях и слыл на корабле большим остряком за то, что подшучивал над всеми подряд, а порой даже строил гримасы старому Хендрику за его спиной.
Именно этому разностороннему гению обязаны мы многими подробностями об этом плавании, ибо он написал о нём историю по просьбе самого командора, питавшего к письму непреодолимое отвращение — с тех пор как в школе его за это немало пороли. Дабы восполнить недостатки журнала мастера Джуета, писанного с истинно судовой лаконичностью, я воспользовался различными семейными преданиями, дошедшими от моего прапрадеда, сопровождавшего экспедицию в качестве юнги.
Из всего, что мне удалось узнать, в плавании этом случилось немного событий, достойных упоминания, и мне чрезвычайно досадно, что приходится вводить в свой труд столь прославленную экспедицию, не имея возможности сказать о ней больше.
Довольно будет сказать, что плавание было благополучным и спокойным: команда, будучи народом терпеливым, весьма склонным к дрёме и праздности и мало подверженным недугу мышления — тому душевному недомоганию, что неизменно порождает недовольство, — не доставляла особых хлопот. Гудзон запасся вдоволь можжевеловой водкой и квашеной капустой, и всякому дозволялось мирно дремать на своём посту, покуда не подует ветер. Правда, случалось выказывать лёгкое недовольство кое-каким неразумным поведением командора Гудзона. Так, например, он не спешил убирать паруса при слабом ветре и ясной погоде, что среди самых опытных голландских моряков почиталось верным предвестием скорой перемены погоды к худшему. Действовал он, кроме того, прямо наперекор той древней и мудрой заповеди голландских мореходов, что всегда убирали паруса на ночь, клали руль на левый борт и укладывались спать, благодаря какой предосторожности они и высыпались хорошенько, и точно знали поутру, где находятся, и почти не рисковали в темноте наскочить на целый материк. Он также запретил морякам носить более пяти курток и шести пар штанов кряду, под тем предлогом, что это делает их проворнее; и никому не дозволялось лезть наверх убирать паруса с трубкой в зубах, как то неизменно принято у голландцев по сей день. Все эти обиды, хотя и могли на миг возмутить врождённое спокойствие честных голландских матросов, оставляли лишь мимолётное впечатление; они преизрядно ели, преизобильно пили и беспредельно спали. Находясь под особым покровительством Провидения, корабль благополучно достиг берегов Америки и, после нескольких малозначительных приближений к берегу и отходов от него, четвёртого дня сентября наконец вошёл в тот величественный залив, что и поныне раскрывает свои просторные объятия перед городом Нью-Йорком и который до того не видел ещё ни один европеец.