Варя Медная – Болото пепла (страница 23)

– Простите, – пролепетала Твила, продолжая пятиться, – я… я правда хотела помочь, простите, что ничего не могу для вас сделать.

Больше всего на свете ей сейчас хотелось развернуться и удрать. Почему она не сделала этого сразу? Зачем заговорила с ним? Теперь от одного его вида живот скручивало в узел.

Отступая, она запнулась о камень и чуть не упала. И тут ее внимание привлек далекий звук – конское ржание и бряцанье экипажа. Твила подняла голову и увидела на дороге, ведущей на холм, карету. С такого расстояния она казалась не больше пудреницы. Экипаж спускался по крутому изгибистому склону, раскачиваясь на рессорах, и то скрывался за поворотами, то снова выныривал в пределы видимости.

Старик тоже это увидел и в ужасе заметался, не зная, куда девать свою нескладную фигуру. Наконец, не придумав ничего лучшего, спрятался за ее спиной нелепым золотисто-красным факелом. «Времени еще полно, мог бы укрыться и получше», – подумала Твила, а через секунду едва успела отскочить, потому что прямо над ней раздалось конское ржание, а на плечо приземлился шматок пены.

Она с изумлением подняла голову и увидела давешнюю карету. Та остановилась на дороге прямо рядом с ними. Это, без сомнения, был тот самый экипаж, который только что петлял по холмистому серпантину. Если не знать, что так не бывает, можно было подумать, что карета попросту пропустила скучный срединный участок пути, для приличия отметившись лишь в самом начале и теперь вот в конце.

Твила замерла, не шевелясь и лопатками чувствуя исходящие от старика за ее спиной вибрации липкого страха. Страх коконом обступил их, пропитав пространство и передавшись ей.

Кони не отличались грацией. А еще не отличались красотой и смирным нравом: они беспрестанно грызли удила, роняя хлопья пены, свирепо косились на Твилу и поводили уродливыми маленькими ушками. Да и вообще больше напоминали ящериц в сбруе, чем лошадей. Позади кареты колыхались две горки буклей – самих лакеев, остававшихся на запятках, видно не было.

Пару мгновений ничего не происходило, а потом дверца распахнулась, и на Твилу снизошло успокоение: внутри сидела дама, и не просто дама – настоящая красавица. При одном взгляде на таких у мужчин путаются мысли, а на губах появляется глупая улыбка. Великолепные пепельные волосы, ее собственные, а не парик, как можно было подумать вначале, были припудрены и убраны в похожий на морскую раковину вензель, на лбу третьим глазом поблескивала фероньерка[12], а на перламутровом корсаже, с левой стороны, была распята огромная черная бабочка из бархата с красными усиками.

Незнакомка подалась вперед: зашуршал шелк, запел атлас, зашептала парча.

– Ты, верно, из деревни, девочка? – Прозрачный голос можно было пить.

Губы Твилы, только что накрепко запечатанные, сами собой раскрылись для ответа:

– Да, госпожа, я из Бузинной Пустоши.

– Твое лицо мне незнакомо. Я здешняя баронесса.

– Я тут недавно.

Глаза в пепельной шубке ресниц вспыхнули в полутьме кареты. Наверное, стоило бы удивиться тому, что они фиолетовые, но на этом лице любые другие смотрелись бы неуместно.

– Так, значит, ты та крошка, что живет у Эшеса?

«И почему вопрос прозвучал совсем не как вопрос?» – мелькнуло в голове у Твилы. Но поражало другое: незнакомка назвала мастера по имени – так больше никто не делал.

– Да, госпожа, я Твила… Живу у мастера Блэка в чердачной коморке, – зачем-то добавила она.

– Твое появление в Пустоши… как интересно… и странно.

Два ободка снова блеснули фиолетовыми колечками. Мерцающие глаза зачарованно разглядывали ее.

Красавица внезапно выпростала вперед руку с длинными, как щупальца медуз, пальцами и поводила ею перед носом Твилы, будто проверяя, не призрак ли она.

– Значит, это правда, – прошептала она, – Скользящая здесь, в Бузинной Пустоши…

Твила не могла бы поручиться, что баронесса сказала именно «Скользящая». Возможно, это было какое-то другое слово, со множеством протяжных шипящих и отрывистых клокочущих звуков, но переспросить не успела, потому что незнакомка так же резко убрала руку и покачала головой, будто стряхивая оцепенение, а потом посмотрела поверх ее плеча:

– Так-так, значит, ты нашла моего супруга? Какое облегчение.

Улыбка тронула морозцем красивые губы.

– Это ваш супруг? – удивилась Твила. – Но он ведь такой…

– …трогательный, беспомощный и впечатлительный?

«Жалкий, помешанный и годящийся вам в дедушки», – хотела ответить Твила, но вовремя опомнилась и кивнула.

– О, мой дражайший барон! – На лице баронессы едва ли отразилась хоть тень вкладываемых в эти слова эмоций. – Сейчас в это, должно быть, трудно поверить, но когда-то от одного взмаха его руки зависели людские судьбы и замирали целые площади… – При взгляде на безумного старика в изорванных чулках в это действительно было трудно поверить, однако, чтобы не обидеть даму, кивать Твила не стала.

– И давно он здесь?

– Не знаю, госпожа, я только что пришла. И, кажется… кажется, ему нехорошо, госпожа.

– Да, болезнь одурманивает его разум, толкая прочь из дома, где его всегда так ждут… Но не волнуйся, любовь моя, – последнее вкупе с немигающим взором предназначалось супругу, – я всегда отыщу тебя. Настигну, откопаю, выковырну – где бы ты ни был, куда бы ни спрятался, в какую бы щель ни забился.

За спиной Твилы раздалось хныканье, сопровождавшееся всхлипами. Да и ее саму, признаться, потрясла такая сила любви. А еще от этих слов на дороге вдруг стало холодно.

– Грин, – баронесса обернулась к кому-то в глубине кареты, – помоги барону.

Из экипажа тут же выпрыгнул костлявый человек средних лет, в длинном парике и с унылым лицом, видимо, вытянувшимся под тяжестью квадратного подбородка. В руках он держал трость с медным набалдашником в виде трех оскаленных пастей, а камзол, добротный, но неброский, указывал на его подчиненное положение.

Он вежливо обошел Твилу и, подхватив барона под локоть, почтительно втолкнул его в экипаж.

– Что-нибудь еще, ваша светлость?

– Да, – баронесса снова обернула к ней белое лицо. – Твила, ты не заметила, барон что-нибудь прятал, когда ты его встретила? Где-то здесь, поблизости?

Твила вспомнила торчащие из кустов каблуки, а потом увидела в темном проеме кареты за спиной баронессы умоляющее лицо старика, с плещущимися в глубине глаз осколками безумия. Неожиданно для себя она покачала головой:

– Нет, ваша светлость, я не видела, чтобы барон что-то прятал.

Это почти не было неправдой: ведь она застала уже только холмик под каштаном…

Глаза-лепестки слегка насмешливо блеснули:

– Хм, значит, не здесь… что ж, придется поискать в другом месте…

В глубине кареты послышался вздох облегчения.

– …впрочем, – тут ее светлость повела носом и как ни в чем не бывало повернулась к помощнику, – Грин, будь так любезен, проверь-ка во-о-он под тем каштаном.

Тот поклонился и без слов направился к указанному месту. Проводив его взглядом, баронесса снова обратилась к Твиле, шутливо округлив глаза:

– Даже не знаю, зачем я велела ему это сделать! Наверное, женская интуиция. Сейчас вернется, кляня про себя на чем свет стоит взбалмошных капризуль с их причудами.

Голос ее звучал беззаботно, но Твила не поверила не единому слову. Впрочем, непохоже было, чтобы баронесса в чем-то ее подозревала или злилась. Казалось, ничто не могло нарушить ее безмятежного спокойствия. Все это ее скорее забавляло, как прохожего – возня воробьев за крошки на площади. Ее светлость перевела взгляд на небо, где догорала последняя малиновая полоска заката, и поморщилась:

– Какое никчемное время суток, ты не находишь? Солнце пирует в своей кровавой таверне… Не день и не ночь. Не окунь, не дичь.

– Не знаю, ваша светлость, – Твила тоже посмотрела наверх, – никогда об этом не думала.

Еще пару минут, пока они ждали, баронесса задавала ей разные вопросы. На некоторые Твила подбирала ответы очень тщательно, одновременно прислушиваясь к шороху и треску веток в кустах, – комья земли летели оттуда в разные стороны вспуганными сойками.

А солнце, будто струхнув от слов ее светлости, побыстрее закруглилось с закатом и шмыгнуло за горизонт, оставив после себя дымчато-синие сумерки.

– Так-то лучше, – усмехнулась баронесса, кинув на небо быстрый взгляд.

Впереди кареты тут же загорелись два закованных в латунные панцири фонаря.

Наконец на дорогу вышел господин Грин, невозмутимый, несмотря на чашечки глины, присохшие к коленям. В руках он держал какой-то грязный мешок. Спокойно, будто сервировал стол, он вытряхнул и разложил его содержимое на красной шелковой подушке и только после этого преподнес баронессе. Когда он проходил мимо, Твила успела разглядеть странное подношение, пачкавшее дорогую обивку. Предметов было несколько: свернутый змейкой обрывок бечевки, пузырек с какой-то мутно-желтой мазью, кажется, редька и… вот последняя вещь заставила ее вздрогнуть и испуганно отшатнуться.

Баронесса лениво протянула руку к подушке, пробежала кончиками пальцев по темневшим на ней предметам, словно проверяя, все ли на месте, а последний даже повертела.

Если сначала Твила еще надеялась, что ей померещилось, то теперь убедилась: ошибки быть не могло. Баронесса крутила холеными пальцами чью-то отрубленную руку, спокойно, как веточку, без тени брезгливости или ужаса. И, видимо, с конечностью владелец расстался уже давно.