Варвара Ветрова – Шанс для дознавателя (страница 68)

Наконец то.

Напряжение последних событий, пружиной скрутившееся внутри, резко отпускает и, обхватив крепкие плечи, я поддаюсь на волю своих чувств. Кажется — но я не уверена — Максвелл закрыл дверь на ключ. Или нет?

А какая, собственно, разница?

Меня подхватывают на руки и перетягивают на колени. И я плавлюсь в его руках, как воск, мнусь, как глина, чувствуя, как его губы прокладывают дорожку по шее к груди и спускаются ещё ниже, распаляя и дразня.

Риндан нежен до зубовного скрежета, до пульсирующего в животе упругого комка желания, до мурашек, бегущих по спине и покрывающих все тело гусиной кожей. Я стаскиваю с инквизитора свитер, постанывая от нетерпения и растворяюсь в его нежных поцелуях, горячих руках и необъяснимой нежности, облаком окутавшей нас двоих. И мне уже нет разницы, что скажет Адель, когда в положенное время Максвелл не спустится на ужин. К черту ужин — сейчас мне нужнее…

Я прихожу в себя на его коленях. Моя рубашка обретается на полу в углу — и я понятия не имею, как она там оказалась. Тяжелое дыхание Риндана раздается над ухом и я понимаю, что не помню ровным счетом ничего из того, что только что произошло. Вспышка, помутнение, помешательство — можно назвать как угодно, но одно я знаю точно: такого раньше со мной уж точно не было.

Даже с ним.

— Мейделин… — и Максвелл прижимается губами к моему виску.

Я обнимаю его за плечи и утыкаюсь лицом в его шею. Мне хорошо — настолько хорошо, что я даже начинаю погружаться в какое-то приятное забытье, с каждым мгновением погружаясь все глубже. Но мысль, молнией мелькнувшая в голове, в одночасье заставляет встрепенуться.

— Риндан!

Я испуганно гляжу на инквизитора, пытаясь понять, как сказать. За всей этой ситуацией, нервами и размышлениями я совсем забыла о насущном.

— Я… я не была у Тревора! — выпаливаю разом и прикусываю губу.

Слова Ирмиса, будто по заказу, начинают звенеть в ушах. Как же я не вспомнила об этом? Ведь теперь, получается, я вполне могу быть…

— Ты о противозачаточном заклинании? — серьезно уточняет Максвелл.

Не в силах выдавить ни звука, я только киваю.

— Ничего страшного, — зеленые глаза теплеют, — моего ещё хватит примерно на полгода.

Он еще некоторое время смотрит на меня, а затем тихо, будто по секрету, добавляет:

— Но больше я его ставить не буду.

И пока я, приоткрыв рот, думаю, что значит эта фраза, инквизитор надевает свитер, приглаживает волосы и устраивает меня на кровати. И, лишь когда я оказываюсь в коконе из одеяла, наклоняется и нежно целует меня в нос:

— Пойду сдамся твоей сестре на жаркое.

Я тихо смеюсь:

— Она добрая.

— Не сомневаюсь, — улыбку мне возвращают, — но это не отменяет факт моего опоздания. Ты спать-то собираешься?

Я качаю головой. После того, что произошло сейчас, меньше всего мне хочется спать.

— Я хочу знать, что произошло, — сообщаю.

— Понимаю, — серьезно кивает тот, — и расскажу это тебе, как только перед глазами будет полная картина, — и с этими словами он закрывает за собой дверь, оставляя меня наедине с моими мыслями и тонким ароматом можжевельника.

Следующие дни похожи друг на друга. Утром меня всегда будит Адель — она приносит завтрак и рассказывает простые новости. Сестра явно чувствует себя отрезанной от мира — и я с радостью болтаю с ней часами, прерываясь только на возню с Мейри. Из кровати Джо меня пока что не выпускает — хотя от него явно не укрылся факт нашего с Ринданом уединения — и лишь посмеивается в ответ на мои горячие просьбы дать мне хотя бы спуститься на первый этаж.

Риндан больше не приезжает — зато звонит по нескольку раз в день и мы общаемся по перенесенному в моему комнату рабочему передатчику Джо. Долгими разговоры не получаются: Максвелл по уши завален работой, но даже нескольких минут хватает, чтобы у меня за спиной выросли крылья.

Королевский дознаватель в сопровождении Ирмиса приезжает на четвертый день. Он несколько часов по кругу задает мне одни и те же вопросы, касающиеся Алвиса и Вальтца. Сидя в подушках, я до мельчайших деталей вспоминаю все наши разговоры с Лавджоем, обстоятельства нашего недолгого путешествия в Лаерж и особенно — диалог внизу, в хранилище. Это все дается мне достаточно легко, в отличии от моего организма — и, когда дознаватели наконец прощаются, я чувствую себя так, будто по мне с десяток дилижансов проехал. Даже от предложенного Джо снотворного не отказываюсь — наоборот, прошу двойную порцию и в сон погружаюсь с плохо скрываемой радостью.

Глава 26

Проходит еще несколько дней прежде, чем в веренице однообразных будней что-то меняется. Начинается все стандартно — звонком в дверь, который я уже научилась слышать даже сквозь плотно закрытую дверь. Но взволнованно-радостный голос Адель заставляет меня вслушаться в происходящее — но я только и слышу, что суету внизу и скрип лестницы.

Максвелл появляется на пороге внезапно и я не сдерживаю радостного возгласа. Риндан тоже рад — я не успеваю сказать ровным счетом ничего, как оказываюсь в теплых объятиях. От инквизитора пахнет морозом и почему-то специями и я утыкаюсь носом в свитер, с наслаждением вдыхая новые запахи.

— Я тебе книги привез, — шепчет Риндан мне прямо в ухо, — в книжную лавку новый завоз был.

Но я счастлива и без книг — и лишь обхватываю его крепче за шею.

— Еще сладостей. Твои племянники, судя по всему, счастливы.

— Ещё бы, — наконец поднимаю голову, — им прошлых на один зуб хватило.

— Обжоры, — беззлобно сетует инквизитор, — прямо как мои сестры.

Но меня уже не обмануть — я вглядываюсь в его лицо, понимая, что не все так просто.

— Ты просто приехал или…

— Или, — кивает Риндан, — мы наконец-то закончили предварительное расследование. Только документы вначале подпиши.

Но я уже и без того вижу темную папку, зажатую в руке мужчины. Кажется, ему удалось сделать невозможное — и оформить мне допуск к делу. Интересно, чего ему это стоило?

Я подписываю документы — их чертовски много и пару раз даже приходится брать передышку, чтобы перо не дрожало в пальцах. Но Максвелл терпеливо ждет рядом. Судя по всему, он не торопится и, стоит мне расправиться с последним приказом, одобрительно кивает.

— Я не думал, что так все повернется, — признается он, откладывая папку на прикроватную тумбочку, — признаться, недооценил.

— Алвиса? — я удобнее устраиваюсь на подушке.

— Все, — неопределенно машет рукой инквизитор, — хотя в первую очередь, конечно же, его. Но давай я лучше начну сначала?

— Со взрыва лаборатории?

Но Риндан качает головой.

— Намного раньше.

С минуту в комнате царит тишина и, глядя на окно, за которым крупными хлопьями падает снег, я настраиваюсь на разговор. Долгий — сомнений в этом у меня нет.

— Все началось около тридцати лет назад в одной дружной столичной семье, — тихо начинает Максвелл и я откидываюсь на подушку, прикрывая глаза и отдаваясь рассказу, — пожилая бездетная чета все-таки решилась усыновить ребенка — десятилетнего мальчика-сироту, который рос в одном из столичных приютов.

— Вальтца?

— Да. Они были рады даже такой возможности продолжить свой род. Собственно, Лавджой ни в чем не нуждался — баловали его безмерно, давая возможность делать все, что вздумается и исполняя все прихоти. Но Вальтц не наглел. К тому же, в нем открылась безмерная тяга к знаниям, которая только радовала приемных родителей. А когда выяснилось, что он еще и одаренный…

— Разве так бывает? — я приоткрываю глаза, — разве это не известно заранее?

— Бывает, — морщится Риндан, — к сожалению, в приютах зачастую не знают о прошлом детей, которые поступают к ним на воспитание. Собственно, и не хотят знать — но Лавджой и не рассказывал. Лишь в восемнадцать, когда у него пробудился дар он сообщил, что был инициирован. Говорил, что не помнил этого раньше — хотя теперь я в этом сомневаюсь, — инквизитор коротко улыбается.

— Ты… догадывался, что он… — я не договариваю: уж больно нелепо звучит вопрос.

Но меня понимают.

— Да, у меня были соображения, — кивает Максвелл, — во время командировок я был у него дома. Детских снимков у него не было — и все альбомы начинались примерно с одиннадцати лет. Но вопросов не задавал — у нас были не настолько близкие отношения. Приемных родителей Лавджоя к тому времени уже не было в живых и огромный особняк, отошедший Вальтцу, был пуст. А как ты знаешь, свято место…

— … пусто не бывает, — заканчиваю за мужчину я и тут же требовательно на него смотрю, — объясни!

Риндан смеется и легко проводит пальцами по моим растрепавшимся волосам.

— Обожаю, когда ты так задаешь вопросы!

Я хочу возразить, сказать, что ничего особенного в этом нет, но Максвелл уже продолжает:

— То ли состояние Лавджоя, то ли его знания начали притягивать различных людей. К тому времени Лавджой уже служил ведущим инквизитором и ему прочили хорошее будущее и блестящую карьеру. К моменту, когда ему исполнилось тридцать, он уже раскрыл с десяток громких дел и имел хорошее имя в определенных кругах.

Инквизитор замолкает, отбрасывает с лица волосы и глядит на окно. Я повторяю его движение, но не вижу ровным счетом ничего: прикроватный столик и стоящая на нем лампа загораживают весь обзор, поэтому я лишь вопросительно смотрю на мужчину.

— Снег, — коротко поясняет тот, беря меня за руку, — опять метет.

— Зима же, — улыбаюсь.