Скользит и дрожит,
А вверху за тучею
Божий гром гремит.
Ангелы мои хранители,
Святые стрелы огня!
Не достойна я вашей обители,
Покиньте меня.
1915
Москва
«О, как мне странно, что я живу…»
О, как мне странно, что я живу[51],
Что эти стены – мое жилье,
И всё, что есть – всё наяву,
И жизнь, и ты, и сердце мое.
О, как мне чужд докучливый стук
Его биений глухонемых,
Его слепых горячих мук.
О, как мой мир внемирно тих.
И нету слов, чтоб рассказать
О том, где я и что со мной,
И смерть ли это иль благодать,
Иль сон о жизни прожитой.
[1915]
Москва, Заглухино
«Я знаю ужас низвержения…»
Я знаю ужас низвержения[52]
С недосягаемых высот.
Я знаю рабское смирение
Тех, кто в отчаяньи живет.
Я знаю сумрак безнадежности,
Всё затопившей впереди,
И сталь холодной неизбежности
В живой и трепетной груди.
И все слова, и все сказания
О том, как, жизнь утратив, жить.
Предел достигнув познавания,
Хочу не знать, хочу не быть.
1915
«Могильное упокоенье…»
Могильное упокоенье[53],
Курганы выжженных степей,
И пепел вечного забвенья,
И чернобыльник, и репей.
Душа не верит, что когда-то
Была здесь жизнь, цвела любовь,
И, лютой казнию объято,
Сгорало сердце вновь и вновь.
Такое мертвое, чужое
В стекле вагонного окна
Твое лицо глухонемое
Прошло, как бред чужого сна.
[1915]
Москва
МОНАСТЫРСКОЕ[54]
I. ЧЕРНИЦЫ
1. «С колокольни нашей высокой…»
С колокольни нашей высокой
О Пасхальной седмице звон
По степям разнесется далеко,
Залетит и на тихий Дон.
На Дону в селенье Расстанном
Выйдет Ваня с женой молодой.
Помяни черничку Татьяну,
Как заслышишь колокол мой.
2. «Кудрявый плотничек Гриша…»
