Варвара Мадоши – Жертвы Северной войны (страница 82)
— Почем у вас эти яблоки? — спросил Альфонс Элрик продавца.
Тот ответил.
Ал прицокнул языком.
— Однако. Вчера еще…
— И не говорите, сэр, — вздохнул продавец. — Самому не по нутру. Но вещи в наш век меняются быстро, а мне надо кормить семью… Говорят, в Европе война на носу. Вот цены-то и взлетели.
— Ну что ж, — улыбнулся Альфонс. — Поддержим отечественного фермера… взвесьте-ка мне фунта два.
— Отечественного? — вздохнул старик. — А вы разве англичанин, сэр, не сочтите за грубость?
— Я англичанин, но родился в Шотландии, — спокойно ответил Ал, улыбаясь уголками губ. — А потом долго жил на континенте.
— А… — сказал старик Джонс, протягивая Алу пакет. Глазки при этом у него хитро блеснули: он, наверняка, уже предвкушал, как поделится свежей сплетней в пабе. Здесь, в Йоркшире, да еще в таком небольшом городке, каким был Бердфорд, каждый новый житель сходил за событие. Хотя местные изо всех сил старались изобразить полное отсутствие любопытства, на самом деле было совершенно ясно, что новоприбывшие иностранцы, которые сперва остановились у старой вдовы Хьюз, а потом сняли коттедж, на самом деле живут под неотступным надзором.
Сперва на них косились — но позже, когда Ал нанялся в помощники к местному аптекарю и стал пару раз в неделю заходить в паб, пересуды несколько ослабли. Через несколько недель, когда к «пришельцам» совсем привыкнут, должны будут стихнуть совсем.
С пакетом, полным покупок, Альфонс Элрик вышел из бакалейной лавки и размеренным шагом направился по деревенской улице к дому, привычно раскланиваясь с прохожими. Обычай приподнимать шляпу его сперва тяготил — тем более, что Ал терпеть не мог головные уборы, — но постепенно пришлось привыкнуть и к этому. Что ж, очень может быть, он пробудет здесь еще долго. Может быть, всю жизнь.
Дом встретил его мирным позвякиванием посуды — Уэнди готовила обед. Ал сперва поражался, до чего не похоже на Уинри у нее это выходило: никакой системы, суетливые метания по кухне с тряпкой в руках… потом только сообразил: Уинри-то учили готовить с детства, а потомственная аристократка Уэнди Честертон осваивала все исключительно на собственном опыте и в зрелом возрасте. Нет, получалось у нее совсем не плохо, но довольно-таки суматошно, и, в целом, отнимало гораздо больше времени, чем у Аловой сестренки.
Еще одно отличие: Уинри никогда не отказывалась от помощи. Сколько раз, бывало, Ал едва ли не за шиворот оттаскивал Эда от очередной монографии или отчета и отводил на кухню — хватит, мол, глаза портить… Нет, никакого спарринга: кто вчера плечо потянул?!.. Вот займись чем-нибудь мирным для разнообразия. Заодно и с женой пообщаешься.
Уинри обычно недовольно хмыкала — «давно пора», и в наказание за упрямство усаживала Эдварда резать лук. Ал обычно отделывался картошкой.
Что касается Уэнди, то она никакого вмешательства на кухне не терпела. «Не мужское дело», — заявила она, и выставила Альфонса. С тех пор он больше не предлагал.
— Что-то сегодня рано, — Уэнди, держа на весу мыльные руки, выглянула в прихожую и улыбнулась ему.
— Сегодня пятница, — пожал плечами Ал.
— Был на почте?
— Был. Ничего.
— Ну ладно, — обнадеживающе сказала Уэнди. — Может быть, завтра будет.
И скрылась на кухне.
Неунывающая натура — вот еще один общий признак всех женщин, окружавших Эдварда и Альфонса… в любом из миров. Уэнди говорила эту фразу каждый день вот уже почти месяц, и каждый раз ее голос звучал мягко и ободряюще — хотя именно ей следовало бы беспокоиться больше всех и выплакивать по ночам глаза в подушку.
Может быть, и выплакивала — Альфонс был не в курсе.
Они ждали письма от Мейсона Хьюза: он должен был сообщить им, когда удастся найти Эдварда и Теда. Когда, а не если. Их не оказалось ни на одном из условленных мест встречи, и весточки они о себе никакой тоже не подали. А ведь их путь в Англию должен был занять гораздо меньше времени, чем маршрут Альфонса и обеих женщин!
Ал ругал себя вслух, Уэнди и Мари утешали его, очевидно, повторяя аналогичные покаянные монологи про себя. Мейсон Хьюз, которого Уэнди разыскала сразу же по прибытии в Лондон, успокаивал их в своей обычной хладнокровной, чуть ироничной манере, и обещал обязательно помочь с поисками. Из-под земли достать. Живых или… однозначно живых, Уэнди, девочка моя, однозначно! И вы, милая Мари. Даже не думайте ни о чем другом.
Но, разумеется, они думали. Невозможно не думать. Очень может быть, Мейсон Хьюз предложил им отправиться в Йоркшир, где жили его жена и мать, не столько для того, чтобы скрыться от возможных преследователей — мало ли, насколько упорно гестапо станет преследовать Альфонса Хайдериха! — а, в основном, чтобы избавиться от необходимости каждый вечер повторять «Нет, пока ничего».
Миссис Хьюз не понаслышке знала, что это такое — беспокоиться за отсутствующего неизвестно где мужа. Кроме того, последние лет пять, когда дети выросли достаточно, чтобы уехать учиться в частные школы, ей не с кем было даже поделиться своими тревогами — старенькая свекровь не в счет. Ей, Уэнди и Мари было о чем помолчать за чашечкой чая.
Ближе к вечеру вернулась Мари — она устроилась медсестрой в местную клинику. Когда девушка объявила о своем решении, Ал, помнится, только кивнул; Уэнди же поджала губы. Несколько позже она спросила Ала, поймав его наедине: «Альфонс, почему ты не сказал ей, что она может не работать, если не хочет? Это же просто неприлично!»
«Что неприлично? — удивился Ал. — Работать?»
«Нет, неприлично с твоей стороны ничего не сказать! Ты же мужчина, а она — женщина».
«Ну да, и что тут такого?» — не понял Ал.
Уэнди только тяжело вздохнула и попыталась объяснить Алу кое-какие культурологические различия. Ее лекции не пропали втуне, но Ал все равно умудрялся время от времени попадать впросак и красиво садиться в лужу. Местные жители, впрочем, были достаточно терпимы и с пониманием относились к «иностранцам».
Впрочем, тихого вечера дома не получилось — как-то так вышло, что в этот день настроение у всех испортилось без видимой причины. Уэнди грустила, Мари была молчалива, и Ал рядом с женщинами не находил себе месте. Уэнди еще подумала: жалеет, небось, что не может прямо сейчас отправиться на поиски пути в свой мир. А все они. Из-за них он вынужден сидеть на месте.
В общем, часов в семь Альфонс снял с вешалки шляпу и сказал:
— Схожу, что ли, до «Бараньей головы» прогуляюсь.
«Бараньей Головой» назывался местный паб. Ни Уэнди, ни Мари не стали отговаривать Ала — с чего бы?.. В этом тоже была разница: в Ризенбурге Ал появлялся настолько редко, что не представлял себе — как это он мог бы провести вечер вне дома. Только Уэнди сказала:
— Не возвращайся слишком поздно, замерзнешь.
Альфонс кивнул. Выйдя на улицу, он замешкался — чего-то не хватало. Спохватившись, Ал вернулся и снял с вешалки шляпу.
В пабе сегодня было людно: среди фермеров присутствовало несколько шахтеров, которые всегда могли оживить и самую невеселую вечеринку. Даже бармен, Мрачный Вилли, сегодня выглядел не таким мрачным, как обычно. Играло радио, кто-то пьяно подпевал, кто-то с жаром нахваливал преимущество стаффодширской породы над суффолкской, кто-то жаловался на глистов у скота и на то, что «чуть что, так сразу грозятся карантин объявить — разве ж это дело».
— Вот, — услышал Альфонс краем уха, когда ему в лицо пахнуло жарким теплом баром, — вот, тебе повезло, малец: обычно-то у нас не так люно!
Обращались, разумеется, не к нему, но голос был незнакомым, а за три недели Альфонс уже успел выучить всех мало-мальски частых завсегдатаев паба. Он завертел головой, пытаясь обнаружить нового человека. «Этак скоро я и сам заделаюсь таким же любопытным деревенщиной!» — с усмешкой подумал он.
— Да, народу много собралось… — неуверенно ответил второй голос, более чем знакомый.
Теперь-то голова Альфонса сама повернулась в нужном направлении.
У стены, рядом с каким-то старым фермером в поношенном пиджаке с аккуратными заплатами на локтях, сидел Тед Хайдерих, неуверенно вертя в руках кружку с пивом.
Ал не смог удержаться от удивленного возгласа — едва ли членораздельного.
Тед тоже повернул к нему голову… И вскочил, резко ставя кружку на стол, так, что пиво едва не выплеснулось.
— Дядя Ал! — воскликнул он. — Вы нас нашли?!
Шум в баре стих словно по волшебству: все замерли и уставились на них. Не обращая внимания на зрителей, Ал подошел к мальчику и сграбастал его в объятия, прямо через стол.
— Нашелся, черт побери! — воскликнул Ал. — Нашелся, паршивец ты эдакий! Ты бы знал, как мать переживала!
Он даже не успел удивиться, что парень назвал его «дядя Ал» вместо «мистер Элрик».
— С мамой все в порядке? — робко спросил Тед. Спросил по-немецки, что характерно: очевидно, перешел на этот язык машинально.
— С мамой все замечательно, — ответил Ал на английском, широко улыбаясь. — Тебя, оболтуса, ждет не дождется. А где ты дядю своего посеял, а?
— Дядя Эд уже поправляется, — ответил Тед счастливым тоном. — Рука уже срослась, и нога совсем не болит. И с головы скоро можно будет повязку снимать. Так что все хорошо.
— О господи, — Ал отстранил Теда от себя на вытянутых руках. — Чую, парень, придется тебе много нам рассказать.
Тут фермер, про которого Ал совсем забыл, тронул его за локоть.