Варвара Мадоши – Жертвы Северной войны (страница 50)

— Мне кажется, — взволнованно пытается подобрать слова человек в доспехах, — что… что… от этой картины словно волны умирания исходят! Такой гнев, такое презрение к миру… Не знаю… эта дохлая, высохшая бабочка на подоконнике… и посмотрите, как скрючены ее руки…

— Бабочки? — художник удивлен.

— Нет, нет, девушки, конечно! Вы только посмотрите! А вот так кости торчат… ясно же, что у живого человека они так торчать не могут…

— Это специальный прием, — сухо произносит художник. — Чтобы выразить экспрессию.

— Тем более! И… посмотрите, если приглядеться, тут видна словно бы сеточка тонких-тонких морщин на городе за окном… Как будто лак потрескался… как будто город не настоящий, а просто какая-то доска с лакированным рисунком, подсунутая в раму. А… ну вот, глядите, оконный переплет ужасно похож на раму! А на самом деле там глухая стена, или что-то совсем-совсем страшное… Извините.

— За что? — холодно интересуется художник.

— За то, что не могу сказать лучше, — сконфуженно поясняет человек в доспехах. — Просто это страшная картина! На нее так и тянет смотреть. Тот, кто ее написал, был гением, но вряд ли он был добрым человеком. И уж конечно, счастливым он не был.

— Хм, — художник трет подбородок.

— Ох, так вы ведь, должно быть, его знаете?! — спохватывается человек в доспехах. — Прошу вас, не передавайте ему это мнение, он ведь может обидеться!

— В честном мнении нет ничего обидного, мистер. Кроме того, он был бы польщен, что его картина произвела на кого-то столь глубокое впечатление. Но, если вы так желаете, я ничего не буду ему говорить.

— Спасибо большое! — человек в доспехах вежливо кланяется.

Художник лающе усмехается и идет прочь.

«Странный какой… — бормочет под нос человек в доспехах. — Эй! Ну я и тупица! Может быть, это он и есть автор картины?!»

Из двери в конце коридора выскакивает светловолосый мальчишка в красном плаще. Длинные волосы мальчика заплетены в косичку, но лицо у него такое мрачное, что никто не посмел бы в шутку обозвать его «девчонкой».

— А, Ал, смотрю, ты времени не теряешь! — одобрительно говорит мальчишка, провожая взглядом удаляющуюся фигуру художника. — Вместо того, чтобы смотреть на эту академическую мазню, разговариваешь с одним из подозреваемых!

— С подозреваемым? — Ал удивленно смотрит на брата. — Ты что, уже не считаешь, что Леннокс убийца?

— Нет, ты был прав, не так все просто. Но если ты каждый раз возьмешься испытывать симпатию к подследственным… хотя, подозреваю, дело не в нем, а в его жене.

— Брат!

— Да ладно, ладно… Симпатичная она, симпатичная, я тоже заметил. Только зря ты, на маму она никак не похожа… Так о чем вы говорили с Танидзаки?.. Он учитель Леннокса, что б ты знал. Ему тридцать два года, по здешним меркам — молодое дарование.

— Танидзаки? — Ал бросает еще один испуганный взгляд на картину. — Брат… так это его картина?

— А? Ну, наверное… мне тут на него уже полхудсовета пожаловались, как на психа: рисует какие-то мрачности, ни с кем почти не общается, высокомерен, — пожимает плечами Эд, без особого интереса оглядывая картину. — Самый подходящий для нас объект. Точно, вот в уголке его подпись… Эй, у нее что, рука сломана?

— Это выразительный прием.

— А-а…

— Черт бы побрал этого полковника! — бурчит Эдвард себе под нос, когда они идут дальше по коридору. — Сидит в своем Ист-Сити, нет бы самому приехать расследовать, если это так важно! И как раз тогда, когда я напал на след…

— В Лиор мы еще успеем, — успокаивающе отвечает ему брат. — Настоятель от нас никуда не уйдет.

А сам думает: «Такую картину мог бы нарисовать убийца».

И Эд, хотя делает вид, что не интересуется живописью, в глубине души думает о том же.

Заночевали они в гостинице в Кениг-Велли — подходящих поездов не оказалось. Небольшая гостиница была почти пуста — только на первом этаже рабочие-контрактники в одном из номеров шумной компанией пили водку. Второй этаж, таким образом, оказался полностью в распоряжении Квача — он бегал по коридору, виляя хвостом, и облаивал лунный свет, что струился из забранных мелким разноцветным стеклом окон в холле. Мари, однако, этого не слышала: она упала, как подкошенная, на кровать в своем номере, и заснула. В комнате Эдварда до утра горел свет — но инспектор тоже спал, прикрыв лицо газетой.

С утра, до их поезда, Мари и Эдвард еще успели зайти в лечебницу навестить Тишу. Эдвард хотел расспросить девочку, чтобы выяснить, какое отношение она имела ко всему этому делу. Точнее — чтобы составить свое о ней мнение. На присутствии Мари настояла сама Мари, которую мучили угрызения совести: она, врач, кого-то ранила!

Когда они вошли, Тиша в сером больничном халате сидела на кровати и рисовала что-то в блокноте. Она вскинула голову, когда отворилась дверь.

— Разве с сотрясением мозга можно рисовать? — с участием спросила Мари.

Тиша как-то даже подалась от нее в сторону и замкнулась в себе. Глядя на нее, Мари весьма отчетливо увидела, насколько же она юна. Шестнадцать лет, не больше. Блондинка с серо-голубыми глазами и светлой кожей, в чертах лица тоже нет ничего необыкновенного. Судя по всему, вполне обычная девочка, заблудившаяся между жизнью и своими о ней представлениями.

Боже мой, неужели Мари сама когда-то такой была?.. Шестнадцать лет… десять лет назад… Она как раз закончила школу, но еще жила в приюте, поступала в университет. Это уже потом, осенью, Кит забрал ее из общежития, когда нашел ту квартирку… Институтские подруги, которыми она уже успела обзавестись, отчаянно завидовали Мари, хоть и старались этого не показать: она, единственная из них, была уже самостоятельной, у нее был почти муж и почти собственное жилье. И самой Мари хотелось думать, что все так и есть… по крайней мере, она старалась надеяться на лучшее, и гнала от себя мысли о весьма вероятном несчастливом будущем. Что ж, для нее все сложилось еще не так плохо… Как она пришла к Киту с одной тощей сумкой, половину которой занимал фотоальбом, так с той же сумкой от него и уехала.

— А вы что, врач? — наконец спросила Тиша.

— Врач, — кивнула Мари. — Терапевт.

— Ааа… — Тиша отложила в сторону блокнот. Потупила взгляд. Потом отчаянно вскинула глаза на Мари. — Я… я хотела извиниться.

— Ты говоришь это, потому что тебе грозит тюрьма? — сухо спросил Эдвард.

Тиша покраснела.

— Думайте, что хотите! — грубо сказала она.

— Кто он вам? — спросила Мари. — Ваш отец был его учеником.

— Да, — Тиша прижала к груди кулачок. — Вряд ли вы поймете, — она враждебно покосилась на Эдварда.

— А ты попытайся, — произнес он с легкой иронией.

Тиша поджала губы.

— Отец очень уважал своего учителя. Он его все время навещал в тюрьме. Они переписывались. И когда отец умирал год назад, он просил меня, чтобы я непременно встретилась с Танидзаки-сэнсэем. Но он мог бы и не просить, — девочка снова чуть покраснела. — Я… я с детства восхищалась Танидзаки-сэнсэем! Я считаю его и своим учителем. Я училась на его работах.

— А что твоя мать? — вдруг спросил Эдвард. — Двадцать лет назад я мельком встречался с ней. Очаровательная женщина.

— Умерла при родах. Что-то пошло не так, и врачи спасли только меня. Так что Танидзаки-сэнсэй — все, что у меня осталось от родителей.

— А с кем ты живешь? — вдруг спросила Мари.

— У моей подруги. Ее зовут Дзеппа. Лючия Дзеппа. Она тоже учится в художественной школе, и когда папа умер, ее родители позвали меня к ним жить. Они очень хорошие люди. Правда, они отговаривали меня, когда я сказала, что хочу встретить Танидзаки-сэнсэя, но в конце концов поняли, что это бесполезно, и отпустили… В общем, я привезла его в Столицу, но он почему-то почти сразу решил поехать еще куда-то. Я очень за него волновалась: он неуравновешенный, и вообще… поэтому я напросилась с ним.

— Ты знала, ради чего он поехал? — спросил помрачневший Эдвард.

Тиша нагнула голову и принялась как-то очень внимательно разглядывать свои руки. Наконец она буркнула:

— Догадывалась. Но я не знала точно, кому он хочет мстить! — она задрала подбородок. — Честное слово! И я надеялась, что до этого так и не дойдет! Я всё откладывала звонок в полицию, и вот…

— А ты подумала о своих опекунах? И о своих родителях? Что они сказали бы? — процедил Эдвард сквозь зубы.

— Я… я не хотела! Я не хотела, чтобы до чего-то такого дошло! Я не виновата! Так получилось! — Тиша вот-вот готова была заплакать, это было ясно.

Мари подумала о ноже, который все еще лежал в кармане ее плаща, завернутый в носовой платок.

— Эдвард, можно мне сказать пару слов с девочкой наедине? — вдруг, повинуясь безотчетному порыву, сказала она.

— Зачем? — подозрительно спросил Эдвард.

— В конце концов, она на меня пыталась кинуться. Я хочу попробовать понять… пожалуйста, Эдвард. Вам ведь, кажется, уже все ясно?

— Ясно, — Эдвард поморщился.

— Что грозит сэнсэю? — Тиша жадно смотрела на Эдварда.

— Беспокоилась бы о себе, девочка, — Эдвард встал со стула. — Я буду за дверью.

И вышел. Дверь негромко щелкнула.

Мари и Тиша какое-то время сидели молча. Мари смотрела на девочку. У той на щеках выступили красные пятна, она мяла руками серую ткань халата.

— Извините… — снова начала она.

— Не извиняйся, — перебила Мари. — Ты знаешь, что я не отдала нож полиции, стало быть, я тебя простила. В виду явного малолетства.