Варвара Мадоши – Морской закон, рыбья правда (страница 31)

— Сочувствую, — на деле Зура сочувствия не испытывала: Лин напросился сам. И вообще, он был жив и здоров, это главное. — Ну так все-таки. Почему я вдруг вспоминаю твое прошлое? И… — это ее действительно беспокоило. — Это что, из-за связки? Потому что если ты вдруг начнешь вспоминать мое…

— Нет-нет, — Лин помотал головой. — Не из-за связки. Ну или… не только из-за нее, хотя она могла усилить эффект. Это из-за того, что я перелил тебе свою кровь.

Зура слышала о подобных фокусах. Ходили слухи, будто некоторые врачи и маги рисковали такое проделывать. Но то всегда была лотерея: никогда нельзя знать, какая кровь кому подойдет. Иногда перелитая кровь выручала больных, иногда убивала вернее всякого яда.

— Ты рисковал.

— На самом деле нет. Моей учительницей магии была Кровавая Бесс.

— Ого! Эта, из считалки? — Зура процитировала по памяти: — «Топор остер, горит костер, кипит Кровавой Бесс котел, будешь пузыри пускать, выходи, тебе искать»?

Лин улыбнулся.

— Я помню другую: «Тетка Бесс в котел бросала жаб, мышей, кусочек сала…» Но это все легкое преувеличение. «Кровавой» ее прозвали в самом буквальном смысле: она изучала свойства крови. Была одержима идеей научиться контролировать людей через их кровь.

— Это возможно? — Зура облизнула мигом пересохшие губы.

— Если и возможно, Бесс за всю жизнь так и не поняла, как такого добиться, — Лин пожал плечами. — Человечеству повезло. Зато она определила, что иногда встречаются такие люди, чья кровь подходит всем, а иногда такие, которые могут принимать любую кровь. Это можно понять, если провести над кровью кое-какие процедуры… Меня она тоже использовала в качестве подопытного. Поэтому я знал, что моя кровь подойдет тебе в любом случае.

— Спасибо, — Зура покачала головой. — Как ты еще об этом вспомнил… Ты же не лечил людей последние двадцать лет?

— Я вообще никогда не лечил людей. Хотя Бесс преподала мне основы. Но ты лежала там, и я… — он поморщился и сделал такой жест, будто стряхивал с себя что-то; стакан на колене опасно качнулся. — Иногда просто хватаешься за любую соломинку.

Волшебник помолчал немного, и Зура молчала тоже. Где-то далеко, за окном, негромко играла музыка. Наверное, было еще не слишком поздно, может быть, всего лишь вечер. А может быть, и глубокая ночь: кто-то рассказывал Зуре, что Ронельга никогда не засыпает по-настоящему.

— Почему ты спросила про двадцать лет? — осторожно поинтересовался Лин.

Было видно, что на самом деле он хочет знать другое: что именно видела Зура во сне и сколько из этого она поняла. Но спросить прямо по каким-то причинам не решается.

— Я видела всего два каких-то кусочка с разницей лет в пять, — успокоила его Зура. — Что первый был лет двадцать назад — это так, догадка. Ты там писал докладную записку о положении дел в гериатской области. А потом стражники привели эту ящерицу, и она нашла книжку…

— Семнадцать лет назад, — кивнул Лин. — А потом?

— А потом — день летнего солнцестояния, когда ты разговаривал с тем лейтенантом о проклятии магов.

— Ты поняла про проклятье? — Лин явно удивился. — Милс, кажется, тогда подумал, что это скорее мелкое неудобство… — он запнулся.

— Ну, я слышала об этих рабынях, — Зура скривилась. — Сплетни, конечно. И об убийствах, и о борделях… Твоему другу Тревону же, наверное, и в голову ничего такого не пришло.

То, что мужчинам вообще не свойственно думать с точки зрения слабого пола, Зура не добавила. Себя она к слабому полу тоже не относила, несмотря на все перенесенные неприятности.

— Да, все верно, — скупо заметил Лин, — Милс тогда был еще немного наивен.

— Он потом тебя предал? Ты поэтому уехал из Ронельги и стал жить на маяке?

Лин поглядел на нее с удивлением и со страхом, почти с паникой. Его руки и колени задрожали, ему даже пришлось поставить кружку с отваром на столик.

— Тревон никогда меня не предавал, — проговорил он с безупречными интонациями и гневным напором прирожденного дипломата. — Ни разу. И я никогда не терял ни богатства, ни влияния, ни связей. Ты имеешь шанс в этом убедиться. Если видения о моем прошлом вновь придут к тебе, а ты по каким-то причинам не будешь держать язык за зубами.

С этими словами он поднялся и вышел.

Разгневанный уход оскорбленного человека это напоминало мало: скорее, паническое бегство. Или что-то посередине.

Еще и угроза эта дурацкая. Хоть обижайся на него.

«Браво, — сказала Зура самой себе. — Мо-ло-дец».

Когда Зуре было двадцать три года, брат решил осесть, жениться на дочери владельца трактира, обустроить свою харчевню и зажить припеваючи.

Причем он не собирался держать притон для таких же как он отставных вояк, о нет! Это было бы заведение в приличном районе для приличных людей: рантье, служащих, зажиточных ремесленников…

— Куда приятнее, чем кобылам хвосты крутить, да? — белозубо смеялся он. — Эх, еще бы можно было нескольких жен завести, совсем хорошо. Но здешние женщины толсты, полногруды, мне и одной хватит.

Ему тогда было лет около тридцати; он был красив, говорил ровно и без всякого акцента — словно родился в Роне. Нездешний разрез глаз и белизна кожи, правда, не давали спутать его с местным, но в глазах той самой полногрудой дочери трактирщика они придавали ему особую прелесть.

Будущий зять, видимо, счел Зуриного брата человеком оборотистым. Поладили быстро, он одолжил ему свою лучшую стряпуху и помог устроить заведение. Денег Камилу хватало: Зура согласилась отдать ему и свою долю из общих сбережений.

Правда, когда оформляли купчую на трактир, в договоре было только имя Камила: по законам Роны незамужняя женщина может владеть недвижимостью только с согласия отца или брата.

— Да зачем, — сказал Камил, — или думаешь, я тебя обижу?

Зура не думала. К тому времени она уже почти не сомневалась, что дай Камилу волю — он ее и подносы таскать припряжет, и замуж выдать попытается с выгодой для себя.

Поэтому она просто пожала плечами и сказала:

— Как знаешь.

На следующее утро с утра зарядил дождь: самая паскуда уезжать по раскисшим дорогам. Поэтому тот день Зура провела в недостроенном трактире, на чердаке, слушая, как молодая жена брата суетится внизу, а сам брат покрикивает на маляров, что штукатурили стены изнутри.

Жена брата пришла к ней в обед, принесла супа и настойки.

— Ты бы не уходила, Зура, — сказала она нерешительно, комкая передник. — Камил очень тебя сильно любит. Он сам не свой. Но гордый и не скажет.

Зура хмуро на нее поглядела.

— Ты тоже гордая, я знаю, — поторопилась добавить невестка. — Но что делать? Женщине нужно мудрее быть, делать первый шаг. Ведь вы же родная кровь, одни в целом мире. Сейчас уйдешь — потом всегда будешь жалеть.

— Не бойся, денег обратно требовать не буду, — хмуро сказала Зура.

— Это, конечно… — невестка вновь помяла передник, неловко устроилась на голом полу рядом с Зурой (та сидела, скрестив ноги). — А если убьют тебя? В одиночку-то? Каково будет Камилу?

Зура расхохоталась.

— Кто, думаешь, берег его шкуру последние восемь лет? Одной мне будет даже полегче.

На следующий день стояла прекрасная погода, и Зура ушла, не оглядываясь. Больше она в тот город не возвращалась. И даже не увидела, какие у Камила и его жены пошли дети. А ей было немного любопытно, похожи ли они на нее. Нет ли среди них девочки, которую он назвал «Зура» (сильная) или «Зейлар» (зоркая)…

Хотя куда там. В Роне девочкам давали имена цветов.

На следующий день у Зуры разыгрался жар. Все виделось смутным, зыбким. Тени скакали по стенам и говорили нечеловеческими голосами. Плыли по ветру конские гривы, брат Камил входил и выходил прямо через стену, грозил ей чем-то. В бреду Зура вновь становилась маленькой и бессильной, пыталась спрятаться, сползти с кровати. Но кровать тянулась и тянулась белым ледяным полем, все не кончаясь.

Потом появился Лин, взял ее лицо холодными пальцами. Зуру вырвало, и жар отступил. Совсем как тогда, в поездке.

Впрочем, может быть, это ей привиделось.

По-настоящему Лин объявился уже на следующий день. О чем они говорили, Зура толком не помнила; помнила, что маг извинялся, и довольно прочувствованно. Корил себя за вспышку темперамента, пытался что-то объяснить. Зура его останавливала. Ей все было понятно; дело житейское.

Потом потянулись одинаковые дни выздоровления.

Если бы не сводящее с ума безделье, Зура даже радовалась бы, что ей приходится лежать в постели, тогда как у Лина и минутки свободной не было. Он постоянно пропадал в каких-то салонах, на каких-то приемах, на совещаниях — тайных и не очень. Сопровождал его почти всегда Тиан. Антуан оставался с Зурой. Не то чтобы по-настоящему приглядывал за ней, но общаться в огромном доме было не с кем, а Антуан, как истинный сын своего народа, толком никогда не мог заткнуться. Даже в одиночестве он всегда бормотал себе под нос.

Поэтому львиную долю времени он проводил у кровати Зуры, рассказывая ей разные байки. Она не возражала, хотя от некоторых историй ум заходил за разум. Думали эти рыбы не как люди, это точно.

Одна из первых, посвященная народному герою, которого Антуан, не особо мудрствуя с переводом непроизносимых имен, называл просто Героем.

— …И тогда, после совета с мудрыми старухами, Герою удалось создать пузырь воздуха, который был тяжелее воды, и погрузиться в самую глубокую впадину. Там-то он увидел чудеса, равных которых мы представить не можем. Но все, что мы знаем об этих чудесах — это слова героя, который успел сложить свою последнюю песню. Потом воздух у него кончился, и толща воды раздавила его.