Варвара Мадоши – Гексаграмма (страница 47)

И Мэй… Какая любовь вела ее сердце, когда она упорно отказывалась от помощи с нежеланным браком? Легче ли ей было разбиваться о каменные стены, чем обратиться за помощью к сводному брату?

Дела человеческие во сто крат сложнее дел алхимических. Как же люди ориентируются в них, не получив никакой подготовки?..

Вся эта сумятица мыслей заняла не более доли секунды. Сложное чувство овладело Альфонсом и прошло сквозь него, словно диковинное алхимическое излучение. Но реакция в его душе не укладывалась в традиционные формулы. Он смотрел на Ланьфан и пытался найти слова, чтобы рассказать ей, до чего это важно: все время пытаться быть счастливыми в этом безумном мире, который сражается с нами постоянно, и никогда нельзя знать, что на повестке дня — дружеский спарринг или смертельная битва.

Альфонс смотрел на Ланьфан, и не мог найти слов.

— Ты очень хороший человек, Альфонс Элрик, — наконец проговорила Ланьфан.

— Но почему ты так близко к сердцу принимаешь мои дела? Не потому ли, что не можешь устроить свои?

— Не могу, — согласился Альфонс. — Но не в этом дело. Я бы не стал так говорить с тобой, если бы ты не была… — он запнулся. «Моим другом»? Звучит фальшиво. «Девушкой, в которую я мог бы влюбиться»?.. Неловко. — Ланьфан, — закончил он неуклюже. — Такой, какая ты есть. Неотразимая, как бросок твоего ножа… Ты очень нужна людям, которые тебя любят.

Кажется, это прозвучало чересчур выспренно, но ничего лучше он придумать не смог.

— То есть ты не будешь говорить с Лином? — уточнила Ланьфан.

— Поговори с ним сама. Если у него будешь ты, я думаю, он легко выдержит хоть дюжину, хоть две дюжины принцесс.

Ланьфан отвернулась и молча вышла.

«Вот интересно, — подумал Альфонс с горьким чувством, — я только что влез не в свое дело и потерял друга (двух друзей?), или всего лишь лишил ее душевного покоя на несколько дней, после чего все пойдет по-прежнему?

Хотелось бы знать…»

Истории 4 и 5. Ланьфан и Мэй. Очарованный дворец и Императорский заповедный лес

Когда Лин объявил Нивэю и пришедшим с ним от имени Союза Цилиня двум младшим иерархам, что он является императором и следующая встреча должна быть проведена в Очарованном дворце, в первый момент представители Союза Цилиня опешили.

Однако все они занимали достаточно высокие должности, а потому привыкли к ударам судьбы. Уже ко времени следующей встречи в Яшмовой Палате (величественной, но не самой большой комнате, используемой обычно для полуофициальных приемов) они достаточно преодолели свой пиетет перед верховной властью, чтобы перейти в наступление.

Стоило Лину еще раз высказал свое предложение о вступлении в Союз, его завалили уточняющими вопросами.

— Мудрость нашего императора несомненна, — проговорил, кланяясь старец Чуншу, заведующий обучением молодежи. — Однако мы не можем похвастаться тем же бессмертным взглядом, пронзающим время.

Если император считает, что это мудро — нарушить древние традиции и перейти под руку иностранца, ничего не знающего о древних путях синской алкестрии, то от меня, признаться, ускользает ясность такого решения!

— Что ж, — Лин мрачно улыбнулся, — разве не была создана современная синская алкестрия Золотым Мудрецом, пришельцем с Запада?

— Это так, мой государь. Но, — Чуншу выпрямился, — Золотой Мудрец демонстрировал невиданные чудеса, недоступные никому из нас.

Многие из них до сих пор никому не удается повторить. И он был бессмертен! Он пробыл с нами несколько десятков лет, ничуть не меняясь. А после этого не погиб, а ушел, хоть мы и не знаем, куда.

— Ну что ж, — произнес Лин холодно, — в таком случае, скажите мне, какие чудеса алхимии вы сочли бы возможным принять, как доказательство превосходства? Что должен совершить этот человек?

Чуншу, кажется, напрягся.

— Он должен проводить алхимические преобразования без помощи кругов, — наконец сказал старик. — Он должен знать о преобразовании больше, чем любой из нас. Он должен быть бессмертен.

— Что ж, — хмыкнул Лин, — бессмертие подтвердить нелегко. Ибо никто в здравом уме не согласится отрезать себе голову, чтобы доказать что-либо невежественным глупцам… Остальное же… Господин Альфонс Элрик, полагаю, вам сейчас самое время появиться.

…В это самое время в соседней комнате Ланьфан, которая напряженно слушала разговор через стену, махнула Альфонсу рукой.

— Он вас зовет.

— Ага, — Альфонс направился к двери.

— Не сюда! Забыли, что мы обсуждали?

— Ох точно! — Альфонс подошел к стене, глубоко вдохнул и сложил вместе ладони.

Теперь ему предстояло вызвать в памяти худшие образчики творчества его разлюбезного брата — и повторить их снова. Потому что, черт возьми, эти его звери с оскаленными мордами выглядели по-настоящему впечатляюще, хоть и ужасно безвкусно!

— Ну, как-то так… — пробормотал он, прикладывая ладони к стене.

В зале же члены Союза Цилиня с недрогнувшими лицами наблюдали, как лопаются дорогие обои из шелковой бумаги, как вспучивается камень кладки, течет, словно вода, стремясь принять новую форму; как из этой формы рвутся наружу оскаленные пасти, гривы, змеи в броске…

И вот уже перед ними — роскошная дверь, нет, ворота, украшенные по краю геральдическими чудищами, каких нет ни в одной старинной книге; ворота распахиваются, и в них появляется высокий юноша в белом одеянии — хронист непременно прибавил бы «прекрасный, как день», но сидевшим тут господам не было сейчас дела до красоты вошедшего.

Белый — цвет траура в Сине. Альфонс решил выбрать его вновь под влиянием воспоминаний о Кимбли, несмотря на скептические замечания Мэй и Ланьфан. Ему довольно легко было убедить себя, что эти конкретные девушки ничего не понимают в мужской моде.

— Приветствую собравшихся, — сказал он и мысленно чертыхнулся: у него опять с языка соскочило старинное, очень формальное приветствие, которое уже никто не использует.

Ладно, не обращаем внимания и действуем, как будто так и надо.

Он обернулся к двери.

— По-моему, здесь чего-то не хватает, — проговорил Альфонс. — Что-то я поторопился.

— Как насчет символа инь-янь? — предложил Лин. — Вон под теми двумя змеями.

— Да? — Альфонс с сомнением посмотрел на упомянутых змей. — По-моему, тогда получится похабщина… Но слово императора — закон.

Альфонс хлопнул в ладоши и приложил их к своим импровизированным вратам. Круг, разделенный волнистой линией, возник ровно на том месте, где и должен был. У черной рыбы белый глаз, у белой рыбы черный глаз. Самый древний из известных алхимических символов.

— Вот так лучше, — довольно заметил Лин. — А теперь, господин Эллек, поясните вот что… Эти господа, услышав о том, что вы любезно согласились возглавить подчиненных мне алхимиков, сомневаются, переходить ли им под ваше начало. Как вы считаете, им стоит?

— Вы хотите знать, почему вы должны подчиниться мне? — Альфонс медленно обвел взглядом собравшихся. Он старался говорить холодным голосом; теперь ему даже не понадобилось сжимать в кармане заветную железку, достаточно было представить лицо Мэй, когда он подобрал ее во дворе Дома Тысячи змей. — Потому что Лин Яо, которого вы зовете своим императором в надежде, что он поделится с вами секретом бессмертия, принес сюда только половину этого секрета.

Альфонс перевел дыхание. Ему нельзя было ошибиться. Нельзя было сказать лишнее или не сказать нужного.

— Мой отец родился в Ксерксе, — произнес Альфонс, повысив голос, — когда эта страна была велика и славна. Вы знали его, как мудреца с запада.

Это он основал Союз Цилиня.

Ответом была тишина. Только кто-то из присутствующих испустил прерывистый вздох.

— Он прожил четыреста лет, пока не погиб два года назад по нелепой случайности. Я не намерен повторить его ошибок и собираюсь прожить гораздо дольше.

Задавайте вопросы.

Два иерарха Союза переглянулись. Один из них — Альфонс помнил, что его звали Тенвей — погладил бритый подбородок и спросил:

— Сколько вам лет, юноша?

— Тридцать семь.

— Непохоже.

— Можете навести справки, — Альфонс пожал плечами. — Придется запрашивать архивы Аместрис, но я уверен, что вы справитесь.

Здесь Альфонс почти не рисковал: он был уверен, что ошибку статистики, допущенную давным-давно, перед приездом к ним подполковника Мустанга, еще не исправили. Месяца за два до отъезда братьям пришлось отшивать страхового агента из Ист-Сити, который пытался втереть медицинскую страховку «гражданам Элрикам» тридцати восьми и тридцати семи лет соответственно…

Да и в любом случае, чтобы запросить информацию из Аместрис, нужно время. Много времени. И любой, кто начнет копать насчет Альфонса Элрика, неизбежно наткнется на его роль в событиях мятежа.

— И еще, — жестко сказал Альфонс. — Когда я говорю, что готов возглавить новую структуру, создаваемую императором Яо, я вовсе не имею в виду, что я уговариваю вас вступить в нее. Нет. Я уведомляю. Я не собираюсь тратить свое время на тех, кто не соответствует моему уровню.

— Какому уровню? — проскрипел старичок с левого края; Альфонс помнил, что его звали Девшу. — Мы, молодой человек, до сих пор не видели ничего невероятного. Так, обычные фокусы.

— Один из вас своими глазами видел, как я обуздал землетрясение, — Альфонс внимательно посмотрел на Нивэя. — Этого мало?

Нивэй выдержал взгляд, а потом слегка отвел глаза. Он не улыбался, но Альфонс чувствовал, что что-то вроде улыбки готово появиться на этих бескровных губах. Нивэй выжидал. Он чувствовал в Альфонсе силу; он, может быть, даже предупредил об этой силе кое-кого из своих… но, вполне возможно, был не слишком убедителен. Требовалось ли ему, чтобы остальные были раздавлены? Сметены напрочь превосходящими силами?