Ваня Жуков – Похороны шута (страница 1)
Ваня Жуков
Похороны шута
Глава 1.
Сколько он помнил себя, он всегда шутил. Шутил в школе, так заразительно, что срывал уроки. Учительница русского тогда впервые назвала его клоуном. Шутил на шумных вечеринках с друзьями. Все хотели с ним познакомиться, потому что он был душой компании. Шутил, когда выпивал в баре. Шутил в театральном училище.
Когда она улыбнулась его шутке, он был очарован. Пошутил на свадьбе так, что работница ЗАГСа вся покраснела. Шутил в свадебном путешествии, когда они лежали обнаженными у костра и свет от огня мягко ложился на её волосы. Шутил после того, как они поругались, это был его способ снять напряжение между ними. Он знал, если она улыбнулась, она простила, хоть пока этого и не сказала. Шутил, когда они потеряли ребенка, потому что иначе не мог, нельзя было дать ей провалиться во мрак самобичевания. Он пошутил, когда ставил подпись в документе о расторжении брака. Не потому что обстановка располагала. Просто иначе он не мог. Сколько он помнил себя, он всегда шутил.
Иронично, что ярлык, который навесила на него учительница еще в школе, стал строчкой в трудовой книжке. Он много гастролировал под псевдонимом «клоун Володька», объездил почти все регионы нашей необъятной. Он всегда чувствовал, что хочет зритель, каждая шутка, танец, песня, фокус были к месту. Потом он перестал понимать аудиторию, а аудитория перестала понимать его. Тогда он пристрастился к водке и вновь вернул понимание аудитории. Он шутил «да я алкаш, но это мой осознанный выбор». Никто не смеялся. Когда алкоголь перестал работать, имя Володьки пропало с афиш. Работы не стало, но маленькое чудовище внутри неплохо обжилось. Оно требовало горячительной жидкости, а он ему не отказывал. Оставались мелкие заработки. То на день рождения к толстосуму пригласят и выпнут на середине выступления за шутку про толстопуза. Хорошо, что он брал аванс. То театр юного зрителя хотел выучить новые фокусы у старого клоуна. Не сказать, что платили много, но на водку хватало.
Когда предложили новую работу он, недолго думая, согласился. Оплата была хорошая, контракт на пять дней. Правда, пришлось посмотреть в интернете что такое «отделения паллиативной помощи». Но в целом Володьку это не смущало. Был бы зритель, хоть какой-то, а шутки как-нибудь сложатся самим собой. Да и не занимался он этим из любви к искусству уже давно. Когда тебе скоро разменивать пятый десяток, а ты умеешь только паясничать да петь романсы, выбирать не приходится.
Володька спросил в регистратуре, где кабинет главного врача. Бабушка-охранник, не отрываясь от своего увлекательного кроссворда, отчеканила:
– Второй поворот направо, по лестнице вверх, кабинет с табличкой «Главный врач».
– Покорнейше благодарю, милая дама, – улыбнувшись игриво и с интонацией Дон Жуана пропел Володька.
Последние два слова все-таки заставили бабульку поднять усталые глаза и впиться взглядом в Володьку.
– Ты что клоун?
– Так точно.
Он быстро нашел кабинет главного врача. На золотом фоне черным было выгравировано «Назаретов И.Х.». «И что это за батенька твой такой «Х»?», – перебирая в уме все известные ему имена, подумал Володька.
И.Х. был похож на престарелого панка, немного крючковатый нос, очки круглые, одет с иголочки. Иногда смотришь на человека, и сразу становится понятно, что он не бедствует, хорошо ухожен. Главный врач создавал именно такое ощущение.
– Добрый день! Рад Вас видеть, Илья Харитонович! – представился главный врач и протянул мягкую теплую ладонь для рукопожатия.
– Добрый! Очень приятно, – сказал в ответ клоун и подумал: «Харитон, что за имя такое».
– Итак, как мы с вами обсуждали по телефону это небольшой контракт на пять дней, 3 дня вы будете ходить по палатам, детское отделение, пожилые люди, потом по два общих выступления.
– Как скажете.
Володькина холодность казалось, сбила с толку Илью Харитоновича. Обычно артисты по найму хотя бы отводили взгляд, когда слышали «детское отделение». Володька же казался человеком, которому объясняют инструктаж по пожарной безопасности в семнадцатый раз, потому что так надо. Никакой реакции. Как будто ждёт окончания разговора.
– Знаете, а я ведь был на вашем выступлении в Москве 14 лет назад. Вы произвели на меня прекрасное впечатление. Никогда не любил клоунов. Даже если честно побаивался. Но тогда я смеялся до упаду. Ваш фокус с тем платком, это было нечто. Жаль, я потом не смог попасть на ваше выступление. Кажется, я понимаю почему.
– Рад служить – сказал Володька – я в принципе все понял, реквизит у меня с собой, мне бы зеркальце да табурет, навести небольшой марафет и я готов.
Каждый, кто подмечал алкоголизм Володьки, всегда считал, что он первый кто это сделал. Великое открытие. Спившийся клоун. Типичный персонаж сказки. Если честно, такие замечания уже перестали даже раздражать. Главное, чтобы день поскорее прошел, и можно было вернуться домой. Хотелось отработать поскорее, зима в этом году стала самой холодной за последние 10 лет. Который день в этом январе за окном дневная температура стабильно держалась около минус 40.
– Что ж, тогда начнем. Аллочка! – обратился Илья Харитонович к своему секретарю, – проводи артиста на табуретку, а потом в детское отделение, покажи, в каких палатах его уже ждут.
Аллочка оказалась молодой девушкой с лицом, которое уже привыкло не выражать эмоций. Она молча провела Володьку по коридору, толкнула какую-то дверь и кивнула внутрь.
– Здесь можете привести себя в порядок. Зеркало есть, стул есть. Я подожду.
Володька зашел. Комната была похожа на кладовку, которую освободили от хлама специально для него. Зеркало в полстены, старый венский стул, крючок для одежды. Он сел, посмотрел на себя. Из зеркала смотрел усталый мужик лет под пятьдесят. Щетина седая, мешки под глазами, взгляд равнодушный. Володька криво усмехнулся своему отражению, достал из сумки грим и начал работать. Красный нос приклеился не с первого раза, клей старый, пальцы дрожат. Парик сел криво, пришлось поправлять. Ботинки-клоуны он натягивал уже стоя, приплясывая, чтобы пятка влезла.
– Готов, красавица, – сказал он, выходя к Аллочке.
Она скользнула по нему взглядом – без интереса, без улыбки, просто как бы проверяя, что человек одет прилично.
– Идите за мной.
Детское отделение пахло так, как пахнут все больницы, где лежат тяжелые. Лекарствами, хлоркой, страхом. И еще чем-то вроде обойного клея, от чего у Володьки свело скулы. Аллочка открыла первую дверь.
– Здесь можно начинать. Удачного выступления, я буду ждать снаружи.
Володька вошел. В палате было три кровати. На одной лежала девочка лет семи, вся в трубках. На второй сидел мальчик с лысой головой и смотрел в окно. Третья кровать была пуста, но заправлена. Рядом с девочкой сидела женщина, мать. Она подняла на Володьку глаза, и он увидел в них то, чего не видел давно. Надежду. Страшную, отчаянную, последнюю надежду на то, что этот человек в дурацком парике хоть на минуту отвлечет ее дочь от боли. Володька растерялся. Он всегда знал, что сказать, что сделать, как повернуться, как посмотреть. А здесь не знал. Потому что никакая шутка не могла изменить то, что эти невинные глаза должны были увидеть мир, любить, ненавидеть, жить. Он открыл рот и ничего не вышло. Мальчик у окна обернулся. Посмотрел на него пустыми глазами, но не ребенка, а взрослого человека, который уже все понял про эту жизнь.
– Вы кто? – спросил он.
– Я... клоун, – сказал Володька.
– А чего не смешите?
Володька сел на пол, прямо посередине палаты, в своем клоунском костюме, с красным носом и кривым париком. Сел нарочито игриво, так чтобы казалось, что это часть представления, закрыл лицо руками и с силой, до мушек зажмурился. Потом девочка в трубках тихо сказала:
– Дядь, вы чего?
Володька поднял голову. Посмотрел на нее. Она смотрела на него и сквозь силу улыбнулся:
– Знаете, – сказал он, – я сегодня первый раз в жизни испугался, что не смогу вас рассмешить. А я всю жизнь только это и делал. А тут стою и думаю, а вдруг не получится?
Мальчик у окна моргнул.
– А вы бы попробовали просто рожу скорчить, для начала?
Володька скорчил рожу. Кривую, жалкую, нелепую. Девочка в трубках улыбнулась. Чуть-чуть, одними губами, но улыбнулась. Он вскочил на ноги, отряхнулся и начал представление. Он показывал фокусы, которые знал с молодости, пел дурацкие песенки, падал, вставал, снова падал. Он не помнил, что именно делал, просто работало тело, работал язык, работал тот механизм, который включался в нем всегда, когда на него смотрели. Дети смеялись. Мать девочки плакала, но улыбалась сквозь слезы. Когда он вышел из палаты через полчаса, у него дрожали руки. Аллочка ждала в коридоре.
– Еще две палаты, – сказала она.
Володька кивнул. Пошел за ней.
Вторая палата была легче. Там лежали те, кто еще мог ходить, кто играл в настольные игры, кто спорил с медсестрами. Володька отыграл как по нотам, легко, весело, профессионально. Получил аплодисменты, раскланялся, вышел.
Третья палата была последней. Там лежали самые маленькие. Володька вошел и увидел кроватки, в которых угадывались не тела, а почти силуэты. Трубки, провода, писк аппаратов. Он простоял там минуту. Потом тихо сказал:
– Ребята, я спою вам колыбельную. Хорошо?