Ваня Жуков – Не надо хлеба (страница 1)
Ваня Жуков
Не надо хлеба
Глава 1.
Телефон зажужжал где-то в половине седьмого. Олег сбросил не глядя, перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и натянул одеяло до подбородка. Через минуту зазвонил снова. И снова. На четвертый раз он все-таки взял трубку.
– Олег Николаевич? Вас беспокоит... – сказал сухой и безжизненный голос в трубку. Так обычно говорят сотрудники колл-центров.
Он не дослушал, сказал лишь коротко, чтобы отстали и бросил трубку, снова отвернулся и попытался доспать последние мгновения до работы. До будильника оставалось еще пятнадцать минут, но сна уже не было. Через десять минут телефон ожил опять.
– Олег Николаевич, у вас просроченная задолженность по кредитам, – другой голос, та же вежливая и бездушная интонация.
Он сбросил и сел на кровати. Нога отозвалась тупой болью в голени, старая травма. Казалось, что боль никогда не проходила, но в основном он ее уже не замечал, также как перестают замечать постоянное тиканье настенных часов. Олег открыл приложение банка. Экран мигнул, загружаясь. Он пролистал вкладки – кредит, еще кредит, микрозаймы под огромные проценты. Все оформлены в прошлом месяце, время платежа просрочено. Он посчитал общую сумму задолженности, калькулятор показал сумму, состоящую из семи знаков. Он сидел и смотрел на экран, все это казалось нереальным, все это казалось какой-то шуткой. Он позвонил в банк, робот перечислял пункты меню, он тыкал то «один», то «два», снова «один» пока наконец не достучался до живого оператора.
– Ваш кредит одобрен. Деньги переведены на счет, – сказала девушка сотрудница банка.
– Я не брал никаких кредитов.
– Система показывает, что заявка подана через личный кабинет. Ваши логин и пароль.
– Я не подавал заявок.
– Проверьте, возможно, кто-то из близких...
Он почувствовал, как будто его ударили током в области груди, в глазах потемнело, было такое чувство, что все органы разом опустились в пятки. Олег встал, боль в ноге разлилась до поясницы. Этот момент с утра всегда нужно было перетерпеть. Он сделал несколько шагов и стало немного легче. Размялся, как он это делал с самого детства – наклоны, махи, отжимания.
Он часто слышал о том, что мошенники брали кредит на имя незадачливого пенсионера или наивного студента. Но обычно людей предупреждали, чтобы они не назвали код и СМС или пароли от личного кабинета. Олег не помнил ничего такого. Никто не звонил ему со всякой чушью вроде «родственник в беде, ваш аккаунт взломан, переведите деньги на безопасный счет». Олег всегда считал, что он предупрежден, а значит вооружен.
В спортивной школе пахло резиной от беговых дорожек и тем, чем всегда пахнет в раздевалках спортивного зала. Молодые парни, школьники и студенты разминались на дорожке, кто-то в наушниках, кто-то смеялся, толкая друг друга плечами. Олег свистнул, они построились. Разминка, ускорения, отработка старта. Он командовал сухо и без лишних слов, парни всегда слушались его беспрекословно. Он смотрел, как они бегут. Вспоминал, как сам вылетал со старта, легко, будто ветер всегда дул в спину. Вспоминал, как хрустнула нога на тренировке перед важными соревнованиями. Операции, металлические спицы в голени, гипс, который снимали и ломали ногу заново, потому что кость срасталась неправильно. Вспоминал как его друзья уехали без него, как они возвращались с медалями, счастливыми лицами, улыбками.
Голова гудела с самого утра, казалось, что все это какой-то розыгрыш. Вот сейчас кто-то позвонит и скажет: «Извините, произошла ошибка». И телефон правда звонил. Однако из трубки доносились лишь напоминания о задолженности. Долг, который он не брал на себя. Обязательства, под которыми он не подписывался. Деньги, которых он в глаза не видел.
Он приехал к отцу после работы. Олег, свернул в старый знакомый двор, прошел мимо песочницы, где когда-то лепил куличи. Подъезд пах так же, как в детстве, сыростью, мусоропроводом и кошками. Он поднялся на третий этаж, позвонил. Папа открыл не сразу, долго возился с замком и кашлял за дверью.
– Сынок, проходи.
В прихожей было тесно. Старые обои, вешалка, на которой до сих пор висело мамино бордовое пальто с потертым воротником. Отец не убирал его. Прошли на кухню. Там пахло борщом, тем, который Олег так любил с детства. Отец разлил по тарелкам, нарезал хлеб и колбасу толстыми ломтями, поставил соль и перец. Олег сел на свое привычное место у окна, спиной к плите. Ели молча. Старое правило «когда я ем я глух и нем» работало, не смотря на их возраст. Ложки стучали о края тарелок, Олег чувствовал, как тепло разливается внутри от еды, от тишины, от того, что он снова здесь, в этой кухне, где ничего не меняется.
– Я тоже ничего не делал, – сказал отец, когда Олег рассказал про кредиты. – Ты же знаешь, я в этих интернетах ни разбираюсь. Мне бы телевизор включить.
Олег кивнул. Отломил кусок хлеба.
– Был в полиции. Говорят, таких случаев очень много. Находят редко, один раз на тысячу. А долг… Долг придется платить.
Отец отложил ложку, подошел к окну и закурил, хотя за едой обычно этого не делал. Он выпустил дым в форточку и закашлялся.
– Вот так всегда, – сказал он тихо. – Сначала они убили Надю. Теперь это. Сволочи.
Олег не ответил, он знал эту историю наизусть, хотя слышал всего один раз от бабушки по маминой линии. Мама пошла в душ, маленький Олег проснулся заплакал, она поторопилась, поскользнулась, упала. Папа вернулся с работы, Олег, плачет в кроватке, надрывается до посинения, чуть ли не захлебывается. Мама лежала так, что ее шея была выгнута назад, словно у сломанной балерины в музыкальной шкатулке. Подбородок уперся в бортик ванны. Глаза были приоткрыты. Они уже не блестели, а стали матовыми, подернутыми тончайшей мутной пленкой, словно на них натянули целлофан. Папа опустился на колени прямо в лужу остывшей воды, она пропитала брюки на коленях ледяным холодом. Он тронул ее за плечо, оно было твердым и холодным как камень. Попытался приподнять ее голову, но вместо того, чтобы поддаться, все тело двинулось как манекен, как деревянная статуя. Рука, лежащая ладонью вверх, не опустилась, а осталась торчать под тем же углом.
Бабушка рассказывала, что отец кричал так, что соседи вызвали и милицию и скорую. Потом сидел вот здесь, на этой же кухне, курил одну за другой и повторял: «Ее убили. Этот сосед. Он всегда на нее так смотрел». Полиция сказала, что это несчастный случай, но папа не поверил. Олег никогда с ним не спорил по этому поводу. Спорить это все равно что отнять у старика воздух, разрушить его мир.
– Ладно, пап. Я что-нибудь придумаю.
Папа кивнул, затушил сигарету, подвинул к Олегу тарелку с хлебом.
– Ты ешь. А то худой как щепка. Мать бы расстроилась.
– Да я наелся, пойду, пап.
– Иди. Заходи завтра. Я котлет нажарю.
– Зайду обязательно.
Он вышел в коридор и прошел мимо своей детской. Дверь была приоткрыта. Медали висели на стене, каждая на своем месте. Кубки стояли на полках. В комнате ни одной пылинки.
– Пап, я ушел.
– Ага. Завтра жду, – сказал папа вновь чиркая спичкой об коробок.
Олег закрыл дверь, спустился по лестнице и вышел во двор. Смеркалось. Пахло нагретым за день асфальтом. Он постоял немного, глядя на окна отцовской квартиры. Он шел мимо парка, где они с папой бегали когда-то каждое утро. С самого детства он привык вставать в шесть и первым делом идти с папой на пробежку. Дорожка стала асфальтированной, это раньше она была просто утоптанная, посыпанная гравием. Во всем остальном же тут ничего не изменилось, те же скамейки, покрашенные, кажется, уже на пятьдесят слоев, те же тополя вдоль аллеи, пух с которых в июле забивал ноздри и разлетался под ногами Папа бегал с ним с самого детства, но совсем не потому, что сам любил. Просто однажды Олег, еще мелкий, вцепился ему в руку и сказал: «Пап, побежали».
Утренние пробежки начались с того, что папа хотел быстро сбегать на почту, говорил, что пришло очередное письмо со следственного комитета и прокуратуры, сказал однажды: «А давай сбегаем, посмотрим, что они там мне в очередной раз написали». И они побежали. Папа тогда курил по две пачки в день, кашлял, задыхался, но бежал рядом, всегда рядом. Олег помнил, как они стартовали от этой скамейки. Папа давал отмашку, и они срывались. Первые метры Олег бежал впереди, легкий, как ветер. Потом оборачивался, папа отставал, но не сдавался, лицо красное, дыхание тяжелое, рука прижата к боку.
Однажды Олег спросил:
– Пап, тебе тяжело?
– Давай беги, пока я тебя не обошел на повороте.
И Олег тогда впервые почувствовал что-то, чему не знал названия. Это была не жалость, не благодарность, что-то большее. Он просто бежал медленнее, чтобы папа не отставал. Когда Олег стал старше и быстрее, они бегали иначе. Папа уже не мог держать темп. Он стоял у скамейки, курил, кашлял в кулак и смотрел, как Олег наматывает круги.
– Ну ты даешь, сынок, опять рекорд, – говорил папа, нажимая на кнопку на секундомере.
Олег остановился у той самой скамейки. Провел ладонью по спинке. Краска облупилась, дерево потемнело от времени. Он сел, вспоминал, как после тренировок они шли домой. Папа хромал, у него тоже болели ноги, но он никогда не жаловался. Олег держал его за руку, и они молчали. Им никогда не нужно было говорить слишком много, чтобы понимать друг друга.