Вано Иванов – БОГИ НА ЖАЛОВАНЬЕ. Роман-расследование (страница 1)
Вано Иванов
БОГИ НА ЖАЛОВАНЬЕ. Роман-расследование
Глава 1. ШУМЕР: КАМЕННАЯ СКРИЖАЛЬ ДЛЯ БОГА
Душно. От глины, что ли, духотища такая? Нет, не от глины. От страха. Мальчишка лет десяти, с острыми, как у полевой мыши, локтями и вздутым от голода животом, сидит, сгорбившись, над сырой табличкой. В руке – тростниковый стиль, тяжелый, неудобный. Солнце Месопотамии, беспощадное, как долг сборщику налогов, льется через щель в тростниковой крыше и палит ему спину. Он – Эн-хеду, сын писца. Пока что – только дубшар, ученик э-дуббы, школы писцов.
Он выводит клинопись. Палочка вдавливается в мягкую поверхность, оставляя угловатые, навеки застывшие следы. Каждый знак – это пытка. «Ан» – звезда, бог Неба. «Энлиль» – владыка Ветра, он же – владыка Приказа. «Энки» – бог Вод и Мудрости, тот, кто знает ме – божественные законы и ремесла всех вещей.
«Пиши, щенок! – хрипит над самым ухом старик, его учитель, Ур-Нинтур. Лицо учителя похоже на высохшее русло реки после засухи – весь в трещинах и складках. – Пиши, как боги устали! Как они, подобно людям, таскали корзины с землей, рыли каналы, стонали под ношей! Пиши, как они взбунтовались!»
Эн-хеду пишет. Его стиль выводит историю, которой больше тысячи лет. Историю о том, как младшие боги взмолились к старшим, и как мудрый Энки нашел решение: «Создадим лулу! Создадим Человека! Пусть он трудится вместо нас! Пусть таскает наши корзины!»
И вот он – ключевой момент. Энки смешивает глину с кровью одного из богов, принесенного в жертву. Кровь бога Кингу. ЖИЗНЬ БОГА, ВПИТАННАЯ В ГЛИНУ. Первый человек – это не венец творения. Это РАБ, созданный из божественной плоти и крови, но обреченный на рабский труд.
«Понял? – Ур-Нинтур наклоняется так близко, что мальчик чувствует запах его дыхания – старый лук и заплесневелое пиво. – Мы – их собственность. Мы вылеплены из их сущности, чтобы они могли отдыхать. Это и есть ПЕРВАЯ ПРАВДА. Та, что записана в камне, а не в воздухе. Вся наша жизнь, вся наша смерть, все наши законы – отсюда. Из этой первой сделкы между небом и землей».
Мальчик смотрит на свои пальцы, испачканные глиной. Он – всего лишь продолжение этого стиля. Инструмент для передачи слов. Слов, которые определят, как будут думать, бояться и надеяться миллионы людей через тысячи лет. В этом душном, пропахшем поземной сыростью сарае, в городе Ур, рождается не просто миф. Рождается ОБРАЗЕЦ. Первая скрижаль для будущих законов, первая формула: БОГ ТРЕБУЕТ – ЧЕЛОВЕК СЛУЖИТ.
Где-то на улице кричит торговец финиками. Где-то стучат молотки каменщиков, возводящих очередную ступень зиккурата для бога Луны Нанны. Все это – служба. Вся эта цивилизация между Тигром и Евфратом, с ее амбарами, законами и армиями – это гигантский механизм, созданный по инструкции, только что выведенной дрожащей рукой мальчика.
Ур-Нинтур отходит, кряхтя. Он прошел свой путь. Он знает, что эта «правда» – лишь одна из многих. Что есть мифы, где люди созданы просто так, из любопытства. Но эта – самая полезная. Для жрецов. Для царей. Для тех, кто стоит у подножия зиккурата и смотрит наверх, туда, где в дымке жары мерещится обиталище богов.
«Запомни, Эн-хеду, – говорит старик уже без злости, с каким-то странным, почти отеческим усталым участием. – Боги устали от труда. Но они никогда не устанут от власти. Ты будешь писать для них. Ты будешь писать их волю. И если будешь писать хорошо… может, они позволят тебе есть досыта».
Мальчик кивает. Он еще не знает, что через полторы тысячи лет какие-то другие писцы в другой пустынной земле возьмут этот древний, как мир, сюжет о создании раба из глины и божественной крови, и перепишут его. Уберут пантеон уставших богов. Оставят одного. И назовут это «Откровением». «Вдохновением свыше».
Но суть – та самая, выжженная солнцем Ура и вдавленная в глину: ты принадлежишь не себе. Твоя жизнь – аренда. И за нее придется платить. Вечно.
Первый кирпич в стене будущих небесных империй был вылеплен и обожжен здесь. В душной школе, под хриплый голос учителя. И от этого кирпича потянулась длинная, темная тень через века.
А за окном, над плоскими крышами Ура, плыло в знойном мареве то самое небо – ан – с которого все началось. Немое. Равнодушное. Еще не расписанное по полочкам, не разобранное на чертоги и престолы. Еще просто небо. Последний момент тишины перед тем, как его начнут делить.
-–
Глава 2. ЕГИПЕТ: БОГ УМИРАЕТ, ЧТОБЫ ЖИТЬ
Пыль. Она стояла стеной от земли до самого Ра, пеклушного солнца Египта. Пыль от тысяч босых ног, притоптывающих в такт глухим барабанам. Пыль от времени, взметнувшаяся над Абидосом, городом мертвых, где живые приходили учиться умирать.
В толпе, вонью от человеческого пота, чеснока и дешевого масла для светильников, стоял Херихор. Не египтянин. Ханаанейский раб, пастух, купленный за пару медных дебенов для каменоломни. На шее у него – грубый кожаный мешочек с амулетом: ястреб, символ Гора. Купил у странствующего торговца, «для удачи». Но удача не приходила. Только спину гнул, таская глыбы для гробницы какого-то вельможи.
А сегодня – праздник. Мистерии Осириса. Все побежали смотреть. И он, движимый тупым любопытством уставшего животного, приплелся.
И вот он видит.
Это не молитва. Это – спектакль. Театр, от которого стынет кровь в жилах, даже высохших от непосильного труда.
На помосте, освещенном факелами, уже брезжившими в наступающих сумерках, разыгрывали историю. Царь-бог Осирис, добрый и справедливый. Его брат Сет, с ослиной головой (или головой загадочного зверя), – бог ярости, пустыни, разрушения. Зависть. Предательство. Сет заманивает Осириса в ларь, запирает, бросает в Нил.
Херихор замер. Его пальцы сами сжали амулет. Он знал это чувство. Зависть брата. Предательство. Он сам был изгнан из семьи из-за козней старшего брата. Сердце забилось чаще.
Дальше – хуже. Изида, сестра и жена Осириса, с распущенными волосами, в отчаянии ищет тело мужа. Находит. И тут Сет является вновь! Он выхватывает тело, рубит на четырнадцать частей и разбрасывает по всему Египту!
В толпе послышались всхлипы. Женщины закрывали лица. Херихору стало не по себе. Такой жестокости он не видел даже от надсмотрщиков в каменоломне. Боги… они оказываются страшнее людей?
Но тут – перелом. Изида, великая волшебница, собирает все части. Все, кроме одной (фаллоса, проглоченного рыбой). Она оплакивает мужа. Ее плач – не ритуальный вой, а настоящая, раздирающая душу песня скорби. Она зачинает от мертвого супруга сына – Гора. И затем… происходит чудо. Не сразу. После долгих странствий, битв (Гор сражается с Сетом, теряет глаз!), судов перед богами…
Осирис воскресает.
Не как тень. Не как призрак. Он встает. Целиком. Обновленный. И становится владыкой Царства Мертвых, судьей душ, победителем смерти.
Тишина повисла над толпой. Потом – взрыв. Ликование, смешанное со слезами. Люди кричали, обнимались. Они только что пережили смерть и воскресение. Они прошли через ад и вышли в рай. Им показали, что самый ужасный конец – лишь начало. Что даже бог может быть предан, убит, расчленен – и все равно вернется. Сильнее. Мудрее. Бессмертнее.
Херихор стоял как парализованный. В его сознании, простом и конкретном, свершился переворот. В его религии боги были далеки, капризны, требовали жертв и иногда помогали в битве. Но они не страдали. Не умирали за кого-то. Не возвращались из небытия для своих детей.
А здесь… Здесь был образец. Совершенный, красивый, страшный. Страдание имеет смысл. Смерть – не конец. Предательство и расчленение – лишь этапы на пути к вечной жизни.
К нему подошел старый египтянин, жрец низшего ранга, с глазами, уставшими от вида тысяч таких же чужеземцев.
–Поражен, сын пустыни? – голос его был сухим, как папирус. – Это – тайна. Великая тайна. Она для всех. Даже для тебя.
–Но… он же бог, – прохрипел Херихор. – Как он мог…
–Умереть? – жрец усмехнулся. – Он умер, чтобы мы не боялись смерти. Он прошел через тьму, чтобы указать нам путь. Его слезы – оросили ниву нашей надежды.
Жрец ушел, растворившись в толпе. Херихор остался один. В ушах еще звучал плач Изиды. В глазах стояло зрелище оживающего бога. Идея, страшная и прекрасная, как ядовитая орхидея, упала в благодатную почву его отчаяния. «Если бог может так… то, может, и избранные среди людей…»
Он не знал, что через сотни лет его далекие потомки, бродя по этим же самым пыльным дорогам, будут рассказывать другую историю. О другом невинном страдальце, преданном, умершем и воскресшем. Они позабудут имена Осириса, Изиды и Сета. Но сценарную канву, архетип, выученный сегодня его, Херихора, сердцем, – они сохранят до последней запятой.
Он вышел из толпы, ослепленный не солнцем, а откровением. Его спина все еще болела. Но в груди что-то затеплилось. Не надежда на свободу. Надежда на понимание. Теперь он знал: мир устроен не просто жестоко. Он устроен как эта мистерия. Со страданием в центре. И со спасением – в финале.
А на помосте уже готовились к ночному действу. Актер, игравший Осириса, снимал позолоченную маску и пил воду из глиняного кувшина. Он был жив, здоров и думал о том, сколько ему заплатят за сегодняшнее «воскрешение». Бизнес бессмертия работал, как отлаженный ном. И приносил хороший доход.
Пыль постепенно оседала. Но идея, запущенная в мир, уже летела, невидимая и неостановимая, чтобы найти свое новое воплощение.