Ванесса Райли – Королева острова (страница 8)
Никогда я бы не позволила Николасу обрести такую власть над собой. Никому бы не позволила. У меня были грандиозные мечты, и никто не мог меня остановить.
– Негритянская девчонка! – снова прорычал он, будто я с первого раза не расслышала. На слове «девчонка» брат даже зубами заскрипел, словно и это было ругательство. Парень не уважал девушек – ни черных, ни белых.
– Слышала, что сказал?
Я вспомнила, что мами сказала – неважно, как тебя называют, – и в груди потеплело.
Я посмотрела на брата и медленно улыбнулась.
– Слышала, глупый мальчишка. А что ты так печешься о Вассе? Боишься его?
Николас сморщился, точно я его ударила.
– Черных дешевок нечего бояться. Уж тебе ли не знать.
Я расплылась в улыбке. Его ненависть порождал страх – он боялся меня, боялся, что я отберу у него все.
Осталось лишь понять, как доказать ему, что он прав.
Монтсеррат, 1766. Выкуп
Когда я ходила мимо совиного дома па, мне так и хотелось выбить из-под него тонкие опоры, дунуть изо всех сил, будто циклон, и расколотить окна папиного кабинета. Па снова уехал и не выкупил нас. Ни Китти, ни мами, ни меня нельзя освободить без уплаты за вольную грамоту, по сорок фунтов за каждую из нас. Это был
Последние несколько лет мне разрешали по субботам сидеть в кабинете па, он учил меня ирландским словам:
Па учил меня цифрам, купле-продаже, способам, благодаря которым свободные люди могут разбогатеть. Но как мне, невольнице, это сделать?
Почему говорить «па» – плохо? Разве у него не хватает
Па читал мне письма от своих деловых партнеров и от Николаса. Брат обычно присылал один-единственный листок, в котором просил карманных денег, разрешения приехать на Монтсеррат и не бросать его на произвол судьбы.
Я злорадствовала.
Прежде в сердце моем еще теплилась надежда на старшего брата, который научит меня грамоте и расскажет о мире. У па недоставало терпения. Буквы порой опрокидывались. Другие дети – белые и некоторые везучие цветные – умели читать, а у меня не выходило, как бы старательно я ни таращилась на страницу.
Но Николас ни за что не поделился бы со мной знаниями. Хотя это не имело значения, раз па не собирался облегчить мою участь.
Сердце колотилось; я мчалась по плантации мимо хижин и наделов, где рос урожай. В воздухе разливался сладкий запах манго. Я навострила уши, услышав треск здоровенных кожистых листьев: иные были больше моих головы и плеч, вместе взятых. Эти листья женщины собирали на корм свиньям или чтобы завернуть в них еду из манго или устроить тень в огороде, пока копаешься на грядках.
В этой части плантации, на хорошей ее стороне, мое колотящееся сердце всегда стихало, а пыл охлаждался. Я замедлила шаг и направилась к источнику, обложенному красным кирпичом.
Моя сестренка Китти, жизнерадостная смешливая Китти, наливала воду из насоса в свой калебас, а потом выплескивала. Мир для нее был игрой.
Я воспряла духом. Нужно спасать Китти. Конечно, упасть в источник и утонуть ей не грозило, но мне следовало стать ей сестрой, которая защитит малышку, накормит ее, даст нечто большее.
Подойдя ближе, я поправила шарф в сине-белую клетку, что укрывал чудесные каштановые косы сестренки. Она приподняла смуглое личико и улыбнулась мне открыто, всем сердцем.
– Я всегда буду защищать тебя, Китти, всегда. – Так я поклялась. Я буду хранить это обещание у себя в кармане, словно блестящий камешек.
К нам подошли три женщины, две из них несли на голове горшки для воды, а та, что шла посередине, была в шляпке – красивой соломенной шляпке, а не в шарфе, как мы с Китти.
На широкой тулье красовалась ярко-оранжевая лента. Такие шляпки я видела только у жен плантаторов, а у цветных – никогда.
Я уставилась на нее.
Китти распахнула топазовые глаза и ткнула рукой в их сторону.
– Смотри, Долли! Красивые горшки!
Глиняные сосуды, расписанные синим и красным, блестели глазурью.
– Очень милые, – согласилась я. – В городе за такие неплохо платят.
Все трое заулыбались, даже та, которая плохо отзывалась о мами, когда я на прошлой неделе ходила по воду.
– Нравится моя шляпка, Долли? Я свободная женщина. Могу теперь модные шляпки носить.
Самая старшая из женщин уселась на каменную скамью.
– Больно хвастлива ты, девчонка. Твой любовник просто сделал то, что должен был сделать.
Женщина в шляпке ухмыльнулась.
– Похоже, твоя Бетти не знает, что делать, Долли.
Эта женщина знала, как меня зовут. Я ее – нет, но злой дух и змеиное шипение мамбы были мне знакомы.
– Но тебе не о чем волноваться, – сказала она. – Креолы смолу не любят. А от белых ни шиша не получишь!
Третья их подруга – худенькая девушка – захихикала. Она была новенькой здесь, на плантации. Па купил ее в прошлом месяце за пятьдесят фунтов. За эти деньги он мог освободить мами.
Я подошла к Китти, открыла медный кран в кладке источника, брызнула водой на руку и выдавила улыбку, похожую на отсутствующую улыбку моей матери.
Злючка снова зажужжала, но я отмахнулась от ее мерзких наветов. Я не могла слушать их, не могла об этом думать, только смотрела на свое красивое отражение в воде, что плескалась у ног.
И все же шляпку мне очень хотелось, и я добавила ее в список своих мечтаний. В груди зияла дыра, и я жаждала заработать три раза по сорок фунтов. Пусть это чувство заполнит дыру, прежде чем прорастут корни сомнений и сплетен.
Монтсеррат, 1767. Дорога
Неделя болей закончилась. Больше нельзя сидеть в хижине. Я направилась в город. Серая дорога была хорошо утоптана. В мешке я несла кое-что на продажу. На остров прибывало все больше британцев. Эти новые вытесняли ирландских поселенцев, и они нуждались в пожитках – например, в одеялах мами, чтоб украсить отнятые дома.
Мои сандалии поднимали клубы пыли, но мне было все равно. Я радовалась, что с нечистотой регул покончено. Ма поила меня чаями, чтобы облегчить боли, но почти ничего не помогало. Мое тело изменилось, и это было ужасно. Ма сказала, я теперь женщина. Я, нескладеха одиннадцати лет, – женщина?
– Долли, стой!
Я опустила мешок на землю, осторожно опустила. Внутри хрупкие горшки, нельзя их разбить. Я отдала за них два шиллинга. А продам-то за шесть! Китти повалилась на меня, болтая длинными тощими ногами. Я обхватила ее за плечи и не дала упасть.
– Ты должна была помогать мами в саду. Если вырастим побольше ямса, нам хватит еды, и еще останется, чтобы продать в городе.
– Опять в городе! Опять тайком носить продавать! Раньше ты играла со мной, Долли. Сегодня же воскресенье, у нас не так много работы!
– Китти, в том году я наторговала почти двадцать фунтов. А нужно больше. Когда вернется па, я отдам деньги ему на вольные грамоты.
Пухлощекая Китти надулась так, будто вот-вот лопнет. Она никак не могла взять в толк, зачем мне это, на что я подрядилась.
– Давай играть, Долли!
– Мне нужно барышничать, Китти, покупать за гроши и продавать дороже.
– Ты слишком много работаешь. Разве па нас не кормит?
Я подтянула завязки моей желтой как солнышко туники. Яркий цвет привлечет покупателей! Хотя привлечь покупателей – пустяки, а вот укрыться от взглядов мужчин – непросто.
Китти дернула меня за юбку.
– Что стряслось, Долли?
Я будто смотрела на себя пятилетнюю.
Сестренка такая простодушная. Как я могла развеять ее заблуждения? Даже когда па был на плантации, мы и тогда мало что от него видели, а уж во время отъезда…
Нельзя. Я погладила ее пальцем по губам, чтобы она улыбнулась, потом схватила за руки и начала вертеть, пока у Китти не закружилась голова, точно у пьяной. Тут мы и рассмеялись.
– Пошли со мной в город, сестренка, а потом поиграем.
Она быстро кивнула – быстрее, чем курица клюет зерна.
Китти обошла меня кругом.