Ванесса Райли – Королева острова (страница 5)
Лучше ли обстояли дела у Келлсов?
Долговязого мужчину по имени Козевельд после той ночи я больше не видела.
Ту-у-у, ту-у-у… Мистер Теллер, один из надсмотрщиков па, снова подудел в раковину.
– Закончим завтра, ребята! – Мордастый громила с огненно-рыжими волосами подбоченился, выставив пистолет. – Возвращайтесь к своим наделам, займитесь собственными хижинами. Утром снова приступим.
Но дом па был еще не готов.
Я мазнула рукой по стене хижины, грубая штукатурка обожгла пальцы. Им нужно восстановить крышу. Дом па – большая сова с огромными глазами-окнами, ставнями-перьями, длинными тонкими ногами-подпорками, что уберегают от паводков, – стоял пустым, будто на него обрушился очередной ураган.
Зачем па сюда возвращаться?
Мистер Теллер, положив руку на пистолет, смотрел, как мужчины уходят.
– А плантаторам все бы только бездельничать, – пробормотал он.
От злости мой голодный живот разболелся сильнее. Полежать бы на подстилке, да стоило закрыть глаза – как я видела миссис Бен. В брюхе заурчало. Найти удалось всего два клубня ямса. Два!
Кто-то собрал еду, которую вырастила мами.
В хижину я вошла со склоненной головой и пробралась мимо мами к себе. Там улеглась и принялась смотреть в окно на дом-сову, надеясь увидеть сияние звезд.
Младшая сестренка кашляла. Звук был сухим и царапающим.
Может, дать ей воды? Питья едва хватит до утра. Вряд ли мами позволит отойти от хижины, даже чтобы просто наполнить калебасы в источнике. Тонкие косички упали мне на лицо. Я хотела их поправить, спрятать под своим любимым красным льняным шарфом.
Красный не подходит для раскаяния.
Надо загладить вину. Печальнее, чем свист одинокой иволги, я вошла в большую комнату. Мами пела Китти, сидя на полу, совсем рядом с тем местом, где миссис Бен…
Кровь загудела в жилах. Я снова услышала выстрелы, увидела красные слезы старушки.
– Прости, мами. Прости, что привела к нам в дом смерть…
Ничего.
Ни слова.
Ни кивка.
Ничего.
Китти пискнула, словно запела маленькая тростниковая флейта. Неужели даже сестричка думает, что мне не жаль?
Креольская песня мами рассказывала, как страдают малыши, что испили огненной горько-соленой воды.
– И ты будешь страдать, Долли, если не перестанешь. Я этого не хочу.
Моя ма знала кучу языков, в том числе старые – чви[11] и киконго[12], немного французский, который был распространен на Гренаде, немного ирландский нашего па. Эту смесь называли креольским. Ма подбирала слова в зависимости от того, кто ее слушал, но говорила она мало.
– Прости меня, мами.
Она опустила Китти на груду одеял и потеребила завязки своей желтой туники.
Красивые темные руки ма блестели от сладко пахнущей кокосовой помады собственного изготовления.
– Больно ты смелая, Долли. Твой па зовет тебя
– Разве плохо быть смелой? Тот вождь, о котором ты пела, Куджо, разве он не был смелым? Разве он не был сильным?
– Истинный Куджо[15] был сильным. Вождь маронов[16] одолел всех и накормил многих. А вот лже-Куджо погибли мучительной смертью.
Мами выглядела очень усталой, хотя женщины еще не вернулись к работе. Им надлежало оставаться в безопасности, на плантации, в своих хижинах и на своих наделах.
– Куджо был мужчиной. Они не хотели, чтобы он был сильным. Они не позволят и тебе стать сильной.
Я была еще маленькой, но хотела большего.
– Я хочу поскорее вырасти. Я буду защищать тебя, пока па не вернется. Я хочу для нас всего! У меня есть мечты. Хорошие мечты. О домах – больших домах. Хорошей одежде и даже ботинках.
– Долли, тебе не позволят. Они найдут способ навредить тебе, забрать все, что у тебя есть, и тогда ты будешь благодарить их хотя бы за то, что тебе не больно.
Мами натерла локти помадой, которую держала в зеленом калебасе. Ее кожа сияла в отблесках свечи.
– Не хочу боли ни для тебя, ни для Китти. Прими то, что у нас есть. Терпи горечь молча. Таков путь. – Она махнула мне. Я подошла, будто ма указала скипетром. – Я умерла, чтоб ты могла жить. Так пусть мои страдания не будут напрасны.
О чем это она? Мами была жива – сидела передо мной, говорила, дышала. Я бросилась к ней, вцепилась в нее и зарылась в ее объятия. Я не могла. Не в силах была разжать руки. От испуга сердце лихорадочно прыгало, как пьяный дурак на празднике.
– Не уходи, мами. Прости! Я исправлюсь. Что угодно прикажи!
Она пригладила мои кудряшки, зажав растрепанные косички в кулаке.
– Я не говорю, что это правильно. Подрастешь, сама поймешь. Все женщины понимают.
– Не уходи, мами! Не засыпай, как миссис Бен. Не надо! Мами!
– Твой отец меня не отпустит, но он не продаст моих дочерей, как мой собственный па. Так что никто никуда не уйдет. – Она усадила меня к себе на колени и принялась расплетать мои волосы. – Тот мир снова зовет тебя. Я буду просить, чтоб масса Кирван вас освободил. Если вы, девочки, будете свободными, то и я снова смогу жить… Даже если останусь рабыней Кирвана.
Ее тяжелые слова, казалось, душили меня. Голос мами был пропитан влагой, словно дождь во время урагана. Я схватила ее за шею, точно боялась утонуть.
– Мами, ты скажи па, что скучаешь по нему. Может, тогда он останется?
Ма широко распахнула глаза. Серые и карие кольца, что окружали зрачки, горели пламенем.
– Что бы ты понимала, Долли! Придумала себе сказку о том, как устроен мир. Хотела бы я, чтобы так все и было. Но все иначе.
Я коснулась ее лица, с таким же носом, как у меня, и такими же глубоко посаженными глазами, но рот был другой, да и волосы у меня были тонкими как пух. Это досталось мне от па.
– Па с нами хорошо обращается, лучше, чем с остальными. У тебя самая большая хижина. Она ближе всего к его дому-сове. Но почему…
– Долли, ты поймешь, как мал наш мир. Я за тебя боюсь.
Я обняла маму и позволила ей залить слезами всю мою тунику; она впервые подпустила меня так близко к своей душе. Показала свое убежище, где скрывалась. Теперь я знала – если ее лицо становится отрешенным, она падает в колодец боли.
В горле моем зазвенела музыка. Та мелодия, которую ма мурлыкала мне и Китти. Прошла целая вечность, но эта бессловесная песня утешила меня, утешила нас. Рыдания стихли.
Я хотела однажды вырасти большой. Молилась, чтоб я смогла забрать мами и Китти и показать им мир, большой мир па. Мы отправимся за море вслед за звездами. Я должна доказать, что часть этого большого мира принадлежит нам.
– Я подарю нам свои мечты…
Мами плотно сжала губы. Пухлые, розово-коричневые, они сжались, точно нераспустившийся бутон.
–
Слова громом отзывались в моей душе. Я запоминала их, набиралась их жара, чтобы покинуть нашу хижину, наши наделы, плантацию па.
Бам, бам, бам!
Дверь хижины задрожала.
– Нет, нет! – Хватит насилия. Хватит мятежей. – Уходите!
– Тише, Долли, т-ш-ш…