Вальтер Скотт – Наполеоновские войны: что, если?.. (страница 74)
Дома и деревушки, подвергнувшиеся более прочих артиллерийскому огню, весьма много потерпели от ядер, которые пролетали сквозь них во всех направлениях. Деревня Ге-Сент почти вся была разрушена. В окрестностях все дома наполнены были ранеными, из коих многие едва имели силу добраться до ближайшего убежища, где бы могли спокойно умереть.
В деревне Сен-Жан и прочих, находившихся посреди английских позиций, оказались только проломы вокруг окон и в наружных стенах. Деревни же, расположенные на противоположной высоте, между французскими бивуаками, будучи совершенно разграблены, потерпели и снаружи и внутри.
К прочим доказательствам отличного мнения, какое иностранцы возымели об английском великодушии, можно отнести требование значительной суммы денег, учиненное владельцем этих мест, за деревни, сделавшиеся жертвой сражения при Ватерлоо. Его спросили, почему он надеялся на исполнение требования, столь странного в военное время, когда известно было, что ни один английский солдат не мог участвовать в разорении, на которое он жаловался, ибо разграбленные деревни и дома находились на позиции Бонапарта? Фламандец хотя и не читал Лейда, знал, однако же, очень хорошо учение об убытке по роду следствий, так что не понимал влияния, какое имело представленное опровержение на его требование. Он сказал, что если б англичане не защищали дорогу с таким упорством, то французы спокойно пошли бы на Брюссель и не причинили никакого опустошения. Наконец, получив решительный отказ, он принужден был замолчать, хотя не с большим удовольствием. Угумон (место, важнейшее из всех) был совершенно разрушен. Обгорелые остатки маленького замка лежали кучами посреди сада, коего плодоносные и полураздробленные деревья дают еще достаточное понятие о прекрасном состоянии, в котором находилось это жилище до тех пор, пока военная гроза не разразилась над ним. Многие путешественники покупали персики и собирали оставшиеся в саду орехи с благочестивым намерением произрастить в Англии деревья, кои бы сохранили память об этом знаменитом месте. Роща, окружавшая Угумон, почти вся повалена ядрами и картечью; я заметил одно дерево, которое было поражено в двадцати различных местах. Я думаю, что владетель опустошенного замка получит от нидерландского правительства справедливое вознаграждение. (Не могу умолчать о том, что несмотря на все старания сжечь или погребсти трупы, земля во многих местах, особенно около Ге-Сент и Угумона, издавала вонючий запах: это заставляет предполагать, что погребение совершено было неаккуратно или наскоро).
Число убитых с точностью определить нельзя; впрочем, с довольной вероятностью можно предположить до 40 000 павших с обеих сторон до начала отступления. Я разговаривал с некоторыми очень сведущими офицерами, которые полагают гораздо более. Представив себе столько трупов человеческих (не говорю уже о многих тысячах убитых лошадей), зарытых на пространстве двух миль в длину и одной в ширину, невольно изумишься, как еще не распространилась зараза в дополнение к ужасам битвы.
Жители Ватерлоо подвергались великим опасностям и разорению в продолжение сей жестокой борьбы; несмотря на то, они нашли средства с избытком вознаградить свои потери. Сперва они участвовали в воинских добычах, ибо наши солдаты, будучи слишком изнурены, не могли им в том воспрепятствовать. Многие из них грабили французские и даже английские обозы, в то самое время как наши войска, получив приказание сражаться в отступлении, принуждены были бросить все, что могло задержать их в пути, лежащем через Сванийскую рощу. Слава приближавшейся победы исполнила восторгом все сердца, так что никто и не думал преследовать грабителей. Многие из наших офицеров лишились своего платья и прочих пожитков в ту минуту, когда уже готовы были, так сказать, занести ногу на французскую землю.
Более невинный источник обогащения жители окрестностей нашли в продаже разных мелочей и оружия, собранного ими на поле сражения. Сии вещи сами по себе не имели никакого достоинства и сделались драгоценными единственно по любопытству англичан, так точно, как некогда в Риме книги Сивиллы по своей редкости и постепенному уменьшению. В каждой деревне открыты были рынки для английских путешественников. Во время моего проезда мужчины, женщины и дети бегали к нам навстречу и предлагали шпаги, пистолеты, карабины, ножны и пр. и пр. За все можно было заплатить весьма умеренную цену. Я купил себе довольно хороший карабин за пять франков, хотя должен был торговаться долгое время, ибо старушка, коей он принадлежал, запросила с меня наполеондор – цену, почти равную той, которую я заплатил в Бирмингеме.
Все искали с большим старанием кресты Почетного легиона; их цена на рынке чрезвычайно возвысилась. Я купил самый простой за 50 франков. Крылья, которые французские солдаты носили на своих касках, и прочие украшения императорской гвардии также очень скоро раскупались; но их можно было иметь за несколько су. Особенным предметом любопытства были кирасы, которых сперва, вероятно, находилось очень много, ибо носившие оные все до одного погибли в сражении. Победители собрали также большое количество кирас, кои употребляли для кушанья вместо сковород; я сам видел одного монтаньяра, жарившего себе говядину или баранину в оружии побежденного неприятеля; впрочем, их осталось еще довольно, чтобы составить счастье жителей Сен-Жана, Ватерлоо, Планшенуа и других деревень. В бытность мою в Бель-Альянсе я купил кирасу простого солдата за 6 франков, но за другую, которая принадлежала офицеру и была с насечкой отличной работы, я заплатил в Брюсселе вчетверо более; что касается касок, которые, скажу мимоходом, были превосходной отделки, то их уже нигде почти нельзя найти, ибо крестьяне тотчас распродали их для употребления вместо старой меди, а покупщики, опасаясь обратного требования, расплавляли со всей возможной скоростью.
Усердие, с коим мы производили покупки и собирали все, что только могли найти на поле сражения, оскорбило одного из героев Ватерлоо, который по благосклонности своей взялся быть моим проводником; он удивлялся участию, принимаемому мной в таких предметах, на которые он привык смотреть как на бесполезные остатки битвы. Я почел обязанностью напомнить ему, что он сам пожинал лавры на этом самом месте и хотя бы ради этого должен извинить рвение скромного собирателя персиковых косточек, орехов и других безделиц. К счастью, энтузиазм одного путешественника, купившего себе целые ворота в Бель-Альянсе, ослабил несколько упрек воина, доказав, что моя глупость еще не из первых. Признаюсь, я сам очень любопытствовал узнать, что предпринимали сделать с этими воротами, не хотели ли раздробить их на мелкие части подобно тутовому дереву Шекспира.
Одна дама подарила мне весьма любопытную тетрадку, которая найдена была на поле сражения. Она заключает в себе собрание французских песен, и почти вся испещрена кровавыми пятнами, кои ясно показывают судьбу ее владетеля. Два из этих романсов показались мне довольно занимательными. Впоследствии я видел их в переводе, по случаю встречи моей с одним из наших шотландских поэтов; сей перевод я к Вам препровождаю.
Последние стихи сей песни нельзя разобрать по причине множества пятен и дурной орфографии. Сие маленькое собрание заключает в себе и другие поэтические отрывки; но они, слишком напоминая свободу гвардейского корпуса, не стоят труда, который бы должно было употребить для их перевода.
Не хочу также докучать Вам другими переводами; только прилагаю в конце письма моего оригинал, желая отдать справедливость любезному моему трубадуру. Работа моя была довольно затруднительна, ибо переписчику, как видно, не слишком знакома была орфография; я же не столь хорошо знаю французский язык, чтобы исправить совершенно его ошибки.
Остаюсь с преданностью и пр.
ПИСЬМО X
Пол к Э…
Слово, которое я дал Вам, любезный друг, писать и доставлять подробности, относящиеся к Вашим статистическим занятиям, давно уже, так сказать, лежит у меня на душе и побуждает к немедленному исполнению. Но Вы, конечно, простите нерадение друга, который, будучи помещиком с пятнадцати лет, до сего времени смотрел на своих овец и коров, спокойно гуляющих по лугу, более как на прекрасный ландшафт, нежели как на предметы торговой спекуляции, и который, по непростительной беспечности, о репе и картофеле своем думал только в то время, когда видел их на столе. При помощи какого-нибудь фламандского помещика я сделал бы для вас любопытное и подробное описание земли, которой плодоносная почва с избытком вознаграждает труды земледельца. Быстрота и правильность – душа земледельческой работы – наблюдаются здесь с чрезвычайной точностью: едва оканчивается жатва хлеба, как плуг бороздит поле, еще покрытое соломой, оставляя только места для складки приготовленных снопов. Плодородие здешней земли беспримерно; оно даже превосходит обилие лучших угодий наших и равно благоприятствует как земледелию, так и разведению лесов. Хороший рынок есть неразлучный спутник изобилия, – и я думаю, что Брюссель, известный по своему многолюдству и всем удобствам, могущим удовлетворить роскошь, принадлежит теперь к малому числу тех городов, в коих можно жить с большой экономией. Я сделал счет, из коего видно, что я мог бы провести год в Брюсселе, пользуясь хорошей квартирой и всеми выгодами обыкновенной роскоши за сумму, почти равную той, которую я плачу в Шотландии. Но при сем сравнении я вспоминаю с сердечным движением, что мое скромное шотландское жилище, будучи окружено обширным морем, находится в безопасности от всех конвульсий, потрясающих землю; соперничествующие армии никогда не придут решать судьбу мира в десяти милях от моего дома; а гром пушки разве тогда прервет мой сон, когда нужно будет возвестить какое-либо радостное происшествие: сии обстоятельства, внушая чувство личной свободы и душевного спокойствия, суть причины более нежели достаточные к тому, чтобы отдать преимущество моему бедному отечеству.