Вальтер Скотт – Наполеоновские войны: что, если?.. (страница 71)

Между тем конная артиллерийская бригада, находившаяся под начальством несчастного майора Нормана Рамсея, начала палить по колоннам. Они несколько раз подавались назад, но только для того, чтобы потом устремиться с новой яростью и напряжением, которое, казалось, почти несвойственным духу и силам человеческим. Всякий раз, когда французская кавалерия принуждена была отступать, наши артиллеристы из каре, в которых они находились в безопасности, прибегали к своим пушкам – и губительный огонь преследовал эскадроны, сражавшиеся в отступлении. Особенно достойны замечания два артиллерийских офицера, которые, выбежав из каре в ту минуту, когда отступала кавалерия, зарядили одну из оставленных пушек и выпалили по кавалеристам. Один французский офицер, заметив, что сие действие, будучи повторено несколько раз, произведет значительную потерю в людях, остановился подле пушки во время отступления своего эскадрона и замахнулся шпагой, как бы грозя английским офицерам, чтобы не приближались снова. Он был тотчас убит гренадером; но его великодушное пожертвование собой спасло большую часть его товарищей. Многие французские офицеры оказали подобное усердие к защите дела, в котором они, по несчастью, приняли участие с таким жаром. Один штаб-офицер, подведя солдат своих весьма близко к пехотному каре нашему, вдруг был оставлен ими, когда англичане открыли огонь. В критическом положении он бросился на штыки неприятельские, простирая руки и как бы ожидая пули, долженствовавшей поразить его. Он был тотчас убит, ибо в сию минуту войска не могли иметь никаких сношений.

С другой стороны, хладнокровие наших солдат простиралось до такой степени, которая может показаться несбыточной: посреди ужасного шума, производимого кровопролитной сечей, все приказания начальников исполняемы были с такой точностью, что адъютанты безопасно могли пробегать строи пред наступлением решительной минуты. Каждая фаланга, образуя непроницаемую крепостцу, защищалась отдельно; а все вместе, с помощью перекрестного огня, взаимно обороняли друг друга и наносили ужасную гибель неприятелям, которые несколько раз покушались отрезать фланги и даже задние ряды. Немцы, ганноверцы и брауншвейгцы соблюдали одинаковый порядок и производили огонь с такой же дисциплиной, как англичане, с которыми они были перемешаны. Несмотря на столь благородное и мужественное сопротивление, положение нашей армии становилось более и более критическим. Герцог Веллингтон выставил в первую линию самые лучшие войска свои; они уже много потерпели, те же, которые долженствовали подкреплять их, оказались в некоторых случаях слабыми и неспособными выдерживать такой ужасный напор. Он сам был свидетелем бегства одного бельгийского полка в то время, когда проезжал заднюю сторону холма для приближения второй линии к первой. Герцог прискакал к ним, остановил бегущих и соединил их в намерении подвести к огню. Белги тотчас закричали: «Вперед! вперед!» – и так как они хорошо обучены были во французской службе, то и шли в надлежащем порядке, вытянувшись и подняв голову вверх со всей воинской точностью. Но, выйдя из-за холма и снова подвергнувшись густому граду пуль и картечи, они тотчас покинули своего генерала, предоставив ему искать себе сотоварищей более решительных. Тогда он обратился к брауншвейгскому полку, который повиновался с меньшим энтузиазмом, нежели храбрые белги, но сохранил свое место с большей твердостью.

На другой стороне ганноверские гусары Камберлендского полка должны были также подкреплять наступление английских войск. Неустрашимый их предводитель не слишком торопился к исполнению своего долга, так что адъютант, посланный от герцога Веллингтона, принужден был объявить ему, чтобы он шел вперед или ретировался назад, дабы не подать худого примера прочим войскам. Полковник принял со всей важностью эти слова за приказание, предоставлявшее ему на выбор то или другое – и, поблагодарив адъютанта за внимание герцога, не желавшего подвергнуть полк его жестокому огню, объявил, что займет позицию позади деревни Сен-Жан. В самом деле он исполнил сие с досадой на адъютанта, осыпавшего его самыми обидными упреками. Этот случай, хотя весьма неприятный сам по себе и могший повлечь за собой гибельные последствия, был, однако же, столь забавен, что герцог Веллингтон и все окружавшие его не могли удержаться от смеха, когда рассерженный адъютант начал рассказывать о случившемся. Я слышал, что многие офицеры и солдаты бежали из сего полка и присоединились к другим кавалерийским корпусам, стараясь смыть позор свой в крови врагов. Но их бестрепетный вождь не почитал еще себя безопасным в избранном им посте и удалился в Брюссель, где произвел страшную тревогу, распространяя слух, что французы его преследуют.

Не думайте, чтобы я приводил сии обстоятельства для порицания национального характера ганноверцев и белгов; другие полки их достойно поддержали славу свою на поле сражения; но это я пишу для тех, которые говорят, что герцог, имея силы почти равные Бонапартовым, долго боролся с ним. Можно сказать по всей справедливости, что первая линия, подкрепленная несколькими полками второй, одна выдерживала весь напор: следовательно, весьма неблагоразумно было бы действовать наступательно даже в то время, когда англичане получали решительные выгоды; на новобранцев же, составлявших большую часть войск, назначенных для подкрепления первой линии, нельзя было положиться. Конечно, 80 000 англичан кончили бы сражение в два часа; но тогда оно не было бы так решительно, потому что французы, не слишком изнуренные краткой битвой, могли принять лучшие меры для прикрытия своей ретирады.

Между тем сражение продолжалось на всех пунктах, а центр и левое крыло были атакуемы с чрезвычайной яростью. Наконец французы овладели укрепленным местечком Ге-Сент, находившимся в центре английской армии. Ганноверские стрелки защищали сей пост с необоримым мужеством, так что истратили весь порох и принуждены были выдерживать неравную битву на штыках сквозь стенные отверстия и амбразуры; несмотря на то, они все до одного пали на месте.

Так как въезд в сию крепостцу был со стороны большой дороги, куда неприятель направил главный огонь свой, то невозможно было подать им никакой подмоги; офицер же, охранявший сей пост, не догадался сделать пролом в стене с задней стороны. «Мне должно было бы обратить внимание на сей пункт», – сказал однажды герцог Веллингтон, почитавший наблюдение за малейшими подробностями битвы одной из главных своих обязанностей. – «Но вполне естественно, – прибавил он, – что я не мог всего объять». Впрочем, пост сей не принес большой пользы неприятелям, хотя они и долго занимали его: наша артиллерия, находившаяся на вершине холма, имела в своей власти эту позицию, так что Бонапарт при защите оной потерял гораздо более людей, нежели при взятии.

На правом крыле атака Угумонского поста все еще продолжалась с прежней яростью. Французы, долгое время не имевшие никакого успеха, прибегли к бомбам, посредством коих зажгли огромную скирду сена, а потом и самый замок. Тогда пламя быстро начало распространяться, развевая густые облака пепла, который в соединении с дымом от беспрерывной пальбы предвещал малочисленному гарнизону нечто ужасное. И действительно, ни один из раненых, кои принесены были в сей замок с поля сражения, не смог спастись. Но защищавшие замок не потеряли своего мужества – и все усилия неприятеля вытеснить их из сада и двора остались без успеха.

Наконец упорство французов, претерпевших в сем пункте значительную потерю, начало ослабевать. Правое крыло наше, пользуясь случаем, утвердило свое сообщение с Угумоном и подкрепило его защитников.

Во время упорного сражения сам герцог несколько раз подвергался величайшей опасности. Он подъезжал к каждому каре, стараясь ободрить всех своим присутствием. Многие выражения, произнесенные им тогда, еще и ныне с восторгом повторяются офицерами, как заключавшие в себе некоторую магическую силу.

В ту минуту, как он остановился посреди большой дороги в виду Мон-Сен-Жана, многие пушки устремлены были против него; ибо неприятель узнал его по многочисленной свите и движениям офицеров, получавших приказания. Несколько пуль попало в дерево, находящееся по правую сторону дороги и теперь известное под именем Веллингтонова дерева. «Вот доказательство ловкости французских канониров, – сказал герцог одному офицеру из своей свиты. – Мне кажется, они стали стрелять гораздо метче, нежели в Испании». Подъехав к 95-му полку, который выстроился в первой линии и ожидал ужасного напора кавалерии, он закричал: «Смелее, 95-й! Не попустим врагу победить нас! Что скажут об этом в Англии?» В другом случае, увидев большую толпу солдат своих, захваченных в плен, и опасное положение остальных их товарищей, он сказал со всем хладнокровием равнодушного зрителя: «Будьте спокойны: мы еще выиграем сражение».

Хладнокровие герцога возбуждало всех, принимавших от него приказания, к непоколебимому мужеству: его быстрый и решительный взор вселял в них неограниченную уверенность. Вокруг него пало множество штаб-майоров, кои, умирая, ни о чем более не беспокоились, как о сохранении жизни своего вождя. Сэр Уильям Де Лэнси, будучи поражен пулей, упал с лошади. «Оставьте меня умирать, – сказал он поспешившим к нему на помощь, – но берегите герцога». Несчастный сэр Александр Гордон, подававший о себе великую надежду превосходными талантами и рановременной опытностью, смертельно ранен был в ту самую минуту, когда заметил генералу опасность, которой тот подвергался. Полковник Каннинг и многие другие офицеры умерли с именем Веллингтона на устах. Один молодой офицер, посланный с важным поручением к некоему бригадному генералу, на обратном пути получил рану в грудь. Воодушевляемый чувством долга, он собрал все силы свои, прискакал к герцогу и, отдав отчет в поручении, испустил у ног последнее дыхание. Можно сказать по всей справедливости, что ни один генерал не получал от своих подчиненных более сильных доказательств преданности. Сия неограниченная преданность нашла себе благодарное вознаграждение в горестном чувстве героя, умевшего оценить ее. «Поверьте мне, – сказал герцог, – что после бесславного поражения ничего нет прискорбнее выигранной битвы. Храбрость моих войск спасла меня от многих бедствий; но купить победу при Ватерлоо жизнью таких храбрых друзей было бы в глазах моих величайшим несчастьем, если бы сия потеря не вознаграждалась общим благом».