Вальтер Скотт – Наполеоновские войны: что, если?.. (страница 56)
Все смешалось: почти кинжальный огонь пехоты и артиллерии, стрелявшей картечью, уланы, опустошающие фланги обезглавленной колонны, и беспорядочное бегство через Женапп.
Вскоре после этого эпизода герцог вновь собрал своих подчиненных. Очевидно, в Катр-Бра французы сосредоточили значительные силы. Чтобы выбить их оттуда, потребовалась бы мощная атака, но сражения предыдущих дня и ночи привели к тому, что армия герцога была просто не в состоянии предпринять такую атаку. Блюхер и Гнейзенау так и не были найдены. Цитен выступил в направлении Уавра. Бюлов пытался воссоединить силы своего корпуса и следовать за Цитеном. Не было никаких сведений о II и III корпусах, а следовательно, не приходилось ожидать и помощи с их стороны.
Донесения о том, что Груши и Даву соединяются с Бони?[93]. Что касается первого, то этого следовало ожидать, что касается второго, то это сомнительно. Бони, конечно же, будет собирать каждого солдата и каждую пушку. А еще были донесения о рейде французов к Антверпену – вероятно, непомерно раздутые, но пренебрегать ими было бы неразумно.
«Клянусь Богом, джентльмены, этот приятель, Наполеон, опять надул меня! Тут уж ничего не поделаешь, мы должны отходить к Антверпену. Нам приходится отступать чаще, чем в свое время в Испании, хотя дело и подходит к самому концу. Мы выступаем, когда стемнеет, в следующем боевом порядке…»
Когда герцог закрыл совещание словами: «Если Бони станет преследовать, Брюссель и другие голландско-бельгийские крепости задержат его», все закивали, соглашаясь с ним. Никто не посмел высказать то, что беспокоило всех: в какой мере можно будет доверять этим голландско-бельгийским гарнизонам, когда они увидят, что Веллингтон отступает?
На другой стороне пролива встревоженные лондонцы видели, как допоздна горел свет в казармах конной гвардии, Адмиралтействе и Уайтхолле. Герцог попал в беду. Эти заносчивые пруссаки, очевидно, бросили его. Австрийцы встали на Рейне, а русские все еще маршем идут через Германию. В Англии осталось мало войск. Можно было бы, конечно, мобилизовать ополчение, но… Полки уже получивших боевой опыт солдат возвращались из Канады, но они начнут прибывать не раньше чем через две недели. Им не очень-то сопутствовала удача в боях с этими проклятыми янки, однако они были ветеранами сражений, которые вел герцог в Испании. К сожалению, их, видимо, будет не очень много, а некоторые, наверное, не прибудут вовремя. Герцогу следует обходиться теми войсками, которые остались в его распоряжении, и, если потребуется, отступить к Антверпену. Этот плацдарм следует удерживать, обеспечив дополнительное транспортное сообщение.
Не вызывало сомнений то, что союзники Англии потребуют дополнительных и еще более крупных ассигнований. А Британия измотана войной и высокими налогами военного времени. В недрах нации, подобно пожару на торфянике, тлеет недовольство, которое в любое время и в любом месте может вспыхнуть ярким пламенем насилия.
Эти люди, обсуждавшие при свете ламп последние события, были в основном уравновешенными, хладнокровными и закаленными десятилетиями войны патриотами. Они умели отличать реальное от желаемого. В конце концов кто-нибудь из них обязательно вполголоса поведал бы о том, что Бони толстеет и стареет и что у него есть сын, которому он хотел бы передать трон, и что если он будет снова разбит, то нам на голову свалится этот жадный русский, у которого туман в голове, и его прусский лизоблюд, у которого ботфорты выше колен. Можно было бы лишь…
Один за другим курьеры привозили в Берлин дурные новости, приводя столицу Пруссии в состояние потревоженного муравейника. Требуется больше войск? – Но ведь на Нижнем Рейне имеется небольшой корпус Клейста, а на Эльбе стоят еще два корпуса, которые следят за действиями Австрии и при первой возможности проглотят то, что еще осталось от независимой Саксонии. Кроме того, неподалеку от Берлина расположился резервный корпус. Правда, в основном это необстрелянные и плохо вооруженные солдаты – несчастные рекруты из только что захваченных территорий Саксонии и Рейнланда. Жители этих областей явно не испытывали большой радости от того, что стали подданными прусской короны. В некоторых местных пивных красовались лозунги
Были, конечно, и русские – около 180 000 солдат, которыми командовал самый нерусский полководец русской армии фельдмаршал Барклай-де-Толли. Проходя маршем через Германию и оставляя по пути больных и раненых, они, проявляя традиционную широту русской души, обращались с имуществом своих союзников так, как обращались бы с имуществом врагов. Однако Барклай, будучи осторожным и умным офицером, едва ли ринулся бы в драку, не выяснив, каково истинное положение дел. Впрочем, тогда вообще никто не знал, каково это истинное положение.
На Венском конгрессе правители Европы уже вовсю делили бывшую империю Наполеона. Они чем-то напоминали стервятников, слетевшихся к туше мертвого льва, издохшего как раз в тот момент, когда монархи укрепили свой единый дом. (До нитки обобранному королю Саксонии Фридриху Августу терять было практически нечего, поэтому он был смелее других. Один наблюдатель вспоминал даже, что поврежденный глаз короля Саксонии загорелся алчным огнем.) Царь Александр убыл, заявив, что сложная военная обстановка заставляет его взять в свои руки командование всеми войсками союзников. Это утверждение вызвало разноязычное бормотание, смысл которого на всех языках сводился к фразе: «Пусти козла в огород…»
Спокойствие сохранял лишь представитель Франции Шарль Морис де Талейран-Перигор – некогда вероломный министр иностранных дел Наполеона, который в прошлом отличался виртуозным умением оказывать влияние на других, не обременяя себя какими-либо обязательствами. Бросив на это сборище оценивающий взгляд, скрытый полуопущенными веками, он прикинул свои шансы: Наполеон был здравомыслящим человеком, который редко оставлял без внимания талантливых людей. Прежде он прощал Талейрану интриги и предательство. Теперь, если он выиграет еще несколько сражений, ему понадобится опытный дипломат, который сумеет, используя военный успех, заложить основание французской династии Бонапартов. Талейран решил некоторое время подождать и, оставаясь в безопасной Вене, продолжать изображать из себя лояльного представителя Людовика XVIII. В то же самое время он рассчитывал осторожно восстановить некоторые связи в Париже.
Одно из писем, которые император успел продиктовать перед тем, как рухнул в свою постель из соломы, расположенную в амбаре неподалеку от Шарлеруа, было отправлено в Париж военному министру маршалу Даву:
Вскоре Парижу суждено было увидеть не только отдельных солдат, бежавших в панике с поля боя, но также и целую процессию, которая, несмотря на свою немногочисленность, производила мрачное впечатление. Шесть перебинтованных кавалеристов, гордо восседая на лошадях, следовали за ликующими горнистами, каждый из которых размахивал захваченным вражеским знаменем.
Лафайетт внял призывам Даву. Тупой и эгоистичный идеалист, он уже видел себя незаменимым проводником, который укажет императору путь к миру и, может быть, даже убедит его отречься от престола в пользу Французской республики, которая, возродившись, вновь будет приветствовать Лафайетта как наставника и спасителя Франции.
Фуше был лишен как внутренней невинности Лафайетта, так и чрезмерной самоуверенности Талейрана. Император вполне мог знать о его недавней переписке с Веллингтоном. Фуше встретил посланца Даву с явным раздражением и попросил дать несколько минут на то, чтобы переодеться. Облачившись в одежду садовника, он улизнул через черный ход. Однако там его ждал один из адъютантов Даву и два старых солдата.
Армия фельдмаршала князя фон Шварценберга, назначенного главнокомандующим войсками союзников, атаковала вдоль всего Рейнского рубежа – от Страсбурга до швейцарской границы. И вдруг он резко прекратил свои атаки. Когда некоторые из его подчиненных, особенно кронпринцы Баварии и Вюртемберга, выразили свое недоумение, толстый австриец, откинувшись на спинку явно не рассчитанного на его вес кресла, лукаво улыбнулся: «