Вальтер Скотт – Комната с призраком (страница 50)
Несколько месяцев минули, как один день, а сердце Реджинальда все еще не могло опомниться от счастья. Он души не чаял в Марселии, и она отвечала ему нежными чувствами. В радостном нетерпении он известил мать о своей любви и умолял ее приехать к нему разделить его счастье. Однако жизнь рассудила по-своему: от поверенного пришел ответ, что графиня серьезно занемогла и требует немедленного его прибытия. Получив горестное известие, он поторопился вместе с Марселией в родовое поместье. Графиня была жива, но не вставала. Завидев сына, она нежно обняла его. Однако напряжение бедной матери было столь велико и неожиданно для ее ослабевшего духа, что она угасла прямо на руках своего сына.
С этой роковой минуты сознание Реджинальда погрузилось в безысходное отчаяние. Он проводил свою мать в последний путь и по возвращении с кладбища поразил всех домашних жуткой улыбкой, которая надолго запечатлелась на его лице. Мрачность усадьбы Ди Венони угнетала его. Вид полуразвалившейся башни Радштейн заставлял хмурить брови. Однажды ему довелось целый день бродить по окрестностям. Вернувшись домой, он испугал жену сумрачным видом. Чтобы утолить его боль, она сделала все, что было в ее силах, но мучительные страдания не оставляли его. В минуты, когда припадки хандры овладевали им, он в исступлении бежал от нее; но когда страдания отпускали его сердце, лицо озаряла улыбка любви, и взор подолгу задерживался на Марселии, как на сладостной мечте исчезнувшего счастья.
Однажды вечером Реджинальд со своей молодой супругой гуляли неподалеку от замка, когда вдруг его речь сбилась и стала невнятной. Глубокая задумчивость легла на его черты. Солнце садилось и уже окрасило багрянцем верхушки деревьев. Они повернули обратно, минуя церковь, через кладбище, на котором покоился прах графини. Реджинальд присел с Марселией перед надгробным камнем матери и, в раздумье сорвав несколько диких цветков, воскликнул:
— Любимая, не хочешь ли ты соединиться с моей матерью? Она ушла в благочестивый край — страну любви и солнечного света! Если в этом мире мы так счастливы, то какое блаженство должно ожидать нас у порога в следующий мир? Милая, давай оставим постылую землю и устремимся вкушать райскую жизнь. Вот увидишь, как обрадуется моя мать нашей встрече!
Когда он произносил эти слова, взор его пылал безумием и руки, казалось, искали меч. Марселия, испуганная его видом, схватила его за руку и повлекла за собой прочь от этого места.
Тем временем солнце погрузилось во мрак ночи. На небосклоне засияли яркие звезды. Вспыхнула среди них и та, на западной стороне, звезда судьбы рода Ди Венони; увидал ее в ужасе Реджинальд и рукой указал Марселии:
— Смотри! В блеске этой звезды — наша смерть! Близок час кончины нашего рода!
В этот момент мрачные развалины башни Радштейн встали перед ними. Полная луна облила камень холодным мерцающим светом.
— Кровь в башне взывает ко мне! — вскричал безумец. — Мне суждено утолить ее жажду.
Слезы заструились по его щекам.
— Гони страх пред собою, Марселия, твой Реджинальд не причинит тебе горя; он может стать жертвой, но никогда не будет злодеем! — С этими словами он вошел в дом и рухнул в беспамятстве на постель.
Небеса просветлели, и утро спустилось на землю. Приход дня возобновил страдания Реджинальда. Природа будто почуяла его смятение и взвыла. Ветер гнул ели и рвал у осин листья. С заходом солнца Реджинальд пропал, и никто не знал, когда он вернется. Но, когда Марселия сидела грустная одна в сумерках ночи и на арфе играла нежную венецианскую мелодию, двери распахнулись, и Реджинальд влетел в комнату. Глаза его были воспалены; тело сотрясала нервная дрожь.
— Это не сон! — вскричал он. — Я видел ее… Она грозила и укоряла меня: зачем мы не спешим к ней.
— Дорогой, о ком ты? — спросила Марселия, встревоженная его видом.
— Я видел мою мать, — ответил безумец. — Послушай, я расскажу тебе ужасную историю. Когда я бродил по лесу, ко мне с небес спустилась сильфида и приняла облик моей матери. Я бросился к ней, чтобы обнять ее, но она удержала меня, напомнив о мудреце, который некогда открыл мне тайну моей судьбы. Вдруг жуткие крики раздались в чаще, и сильфида приняла образ демона. Она вытянула уродливую голову к верхушкам высоких елей и, злобно захохотав, указала на тебя; да, на тебя, моя Марселия. С яростью она потащила тебя ко мне и бросила к ногам. Я наклонился и убил тебя; глухие стоны потонули в вое полуночной бури, и наводящий ужас гнусавый голос колдуна-астролога загудел, как из мрачного подземелья: «Предначертанное свершилось, и жертва с честью может удалиться!» Потом светлая часть небес покрылась мраком, и дымящиеся потоки крови хлынули из свинцовых туч. Западная звезда лопнула с чудовищным грохотом, выбросив из себя тысячи огненных брызг, и с шипением погасла, разнося смрад и дым. Снова моя мать появилась передо мной и снова умоляла меня идти за ней.
Безумец умолк и выбежал из комнаты. Марселия кинулась за ним и нашла его в библиотеке. Он сидел, обхватив голову руками, и губы его что-то страстно шептали.
Марселия нежно взяла его за руку и вывела на свежий воздух. Они бродили, не замечая надвигающейся бури, пока не обнаружили себя у подножия башни Радштейн. Внезапно безумец замер: жуткая мысль вспыхнула в его помутившемся рассудке. Он с нечеловеческой силой схватил хрупкую Марселию, поднял на руки и бросился с ней в комнату астролога. Напрасно она звала на помощь, взывая к его жалости:
— Дорогой Реджинальд, я — Марселия, ты обещал не причинять мне страданий.
Он слышал звуки ее голоса, но не понимал слов. Одна лишь мысль заставляла его мчаться по шатким ступеням; и ничто теперь не могло его остановить. Наконец он достиг комнаты смерти. Вдруг с его лица схлынули черты безумия. Он подошел к окну и уставился в небо, стараясь взглядом пронзить мрачную пелену туч. Как тени, мимо его головы проносились свинцовые тучи, и глухие раскаты грома разрывали пространство в пугающей близости. На западе звезда его судьбы все еще была видна, но свет ее померк и был тускл. В этот момент яркая вспышка молнии осветила всю комнату и выхватила из темноты распростертый на полу скелет непогребенного астролога. Реджинальд в испуге отшатнулся. Он приблизился к Марселии и указал на восходящую луну. На его лице блуждала счастливая улыбка безумца.
— Черная туча умчалась, — произнес он, — но не надолго: сейчас луна скроется вновь, и тогда ты умрешь; я возьму тебя за руку, и мы вместе пойдем к блаженству будущей жизни. Матушка ждет нас!
Бедная Марселия закричала, моля о пощаде, но ее голос потонул в завывании бури. Тем временем мрачная тень обволокла нежный лик луны. Она затуманилась и скрылась, оставив во мраке Марселию наедине с ее обезумевшим мужем. Настала роковая минута. С яростным криком безумец бросился на свою жертву и схватил ее за горло. Несчастная Марселия захрипела, забилась в предсмертной агонии и испустила дух. Жуткая смерть остудила ее тело, и только тогда страдалец понял, что держит в объятиях труп горячо любимой Марселии. Рассудок вернулся к нему. Он ужаснулся содеянному и вновь впал в безумие, теперь уж навсегда. Ничего не осталось человеческого в его чертах, и то, что некогда было Реджинальдом, со звериным воем и зубовным скрежетом метнулось к окну и рухнуло вниз.
Наутро истерзанные тела были найдены и погребены в одной могиле. Мрачные развалину Радштейна сохранились до сей поры, но никто не отваживается подходить к ним, суеверно полагая, что они служат обиталищем грешных душ. День за днем время медленно стирает замок с лица земли, и только черный ворон да дикий лесной зверь находят приют в его развалинах.
МАГИЧЕСКОЕ ЗЕРКАЛО
— Ты любишь слушать рассказы о людях того времени, которое уже ушло в прошлое, — сказала тетушка. — Мне очень хотелось бы дать тебе хоть некоторое представление о сэре Филипе Форестере — «привилегированном распутнике» светского общества Шотландии конца прошлого века. Я-то никогда его в глаза не видала, но в памяти моей матери сохранилось множество эпизодов из жизни этого остроумного, галантного и беспутного человека. Этот лихой кавалер наслаждался жизнью в конце семнадцатого и начале восемнадцатого века. Он был сэром Чарлзом Изи и Ловеласом своего времени и своей страны, прославился множеством дуэлей, на которых дрался, и ловкими интригами. Его верховенство в избранном обществе было всеми признано, и, сопоставив огромную популярность этого человека с двумя-тремя происшествиями из его жизни, за которые, «когда б равно законам все подвластны были», его, безусловно, следовало повесить, мы неизбежно заключаем: либо в наше время люди если и не более добродетельны, то гораздо более соблюдают приличия, чем прежде, либо подлинно светский тон был несравненно более изощренным, нежели то, что сейчас именуют этим словом, и, следовательно, те, кто, владея им в совершенстве, успешно наставляли других, приобретали полную безнаказанность и огромные привилегии. Ни одному повесе в наши дни не сошла бы с рук такая безобразная проделка, как та, что была учинена с красоткой Пегги Грайндстон, дочерью силлермилского мельника, — этой историей чуть было не занялся генеральный прокурор, но сэру Филипу Форестеру удалось выйти сухим из воды. В обществе он продолжал быть, как прежде, желанным гостем, а в день похорон несчастной девушки обедал с герцогом А. Она умерла от горя, но к моему рассказу это не имеет отношения.