Вальтер Скотт – Комната с призраком (страница 37)

Приятные грезы принесли радостный отдых тяжелым мыслям графини; но недолго ей пришлось предаваться им; Манон тронула ее локоть:

— Леди, глядите! — вскрикнула она в ужасе. — Вон там — лодка, как призрак: ее весла не ударяют по воде. О, Дева Мария, охрани нас! Надо было остаться дома!

Темный силуэт другой лодки проплыл мимо них. Четыре гребца, закутанные в черные плащи, налегали на весла, которые, как и говорила Манон, не плескали, погружаясь в пенящуюся воду. Еще один человек сидел на корме лодки; как и остальные, он был закутан в черную мантию, но голову его не скрывал капюшон. Несмотря на сумрак, скрывавший его лицо, Констанция узнала своего возлюбленного.

— Гаспар, — позвала она, — это ты?

Окликнутый ею не повернул головы и не ответил, и вскоре лодка пропала во мраке вод.

Как переменились мысли графини! Небо откликнулось и послало ей свои предзнаменования; неземные образы окружили Констанцию, когда она напряженно вглядывалась в сереющий сумрак. Большая лодка возникла перед ней и снова исчезла во мраке; ужас овладел Констанцией и не покидал ее, как будто лодка еще скользила рядом. Души умерших сидели в ней; отец махал ей рукой, и братья хмуро глядели на нее.

Тем временем нос их маленького судна уткнулся в берег небольшой бухты. Констанция сошла на берег; дрожь сотрясала ее тело, и она уже была готова поддаться уговорам Манон, умолявшей ее вернуться обратно. Но стоило бесхитростной ее горничной упомянуть имена короля и де Водмонта и заговорить об ответе, который должно было дать завтра, — Констанция встрепенулась. Какой ответ предстоит дать ей, если она вернется, отказавшись от своего намерения?

Она заторопилась вперед по неровному берегу, затем вдоль него; наконец, женщины поднялись на холм, одной стороною круто обрывавшийся в воду. На вершине его стояла небольшая часовня. Трепещущими пальцами графиня достала ключ и открыла дверь. Они вошли. Было темно — только маленькая лампада, колеблясь в струях воздуха, освещала статую святой Катерины. Девушки опустились на колени и помолились, затем встали, и графиня с принужденным спокойствием пожелала своей спутнице спокойной ночи. Она отворила низкую железную дверь, выходившую в узкий грот; рев быстрого потока доносился снизу.

— Ты можешь оставить меня, моя бедная Манон, — сказала Констанция, — нельзя требовать от тебя столь многого; эта ночь принадлежит мне одной.

Было несправедливо оставлять трепещущую от страха горничную одну в часовне; ей не приходилось испытывать чувств, приведших сюда ее госпожу; ни страх, ни любовь не поднимали в ее душе бури, подобной той, что волновала сердце Констанции; но в те дни подданные влиятельных особ играли при господах ту же роль, что и унтер-офицеры в армии; шишки и удары выпадали на их долю гораздо чаще, чем слава и награды. Как бы то ни было, Манон ничего не грозило в освященном приделе. Тем временем графиня ощупью шла узким и темным ходом. Что-то похожее на свет мелькнуло впереди в окутывающем ее мраке. Выход из грота нависал над несущимися внизу волнами. Стоя на открытой ветру площадке, Констанция ожидала наступления ночи. Воды Луары проносились мимо, столь же стремительные и неизменные, как и в тот день, когда они в первый раз забили из земного разлома. Небо закрыли плотные тучи, и ветер в деревьях был так же печален и зловещ, как вихрь над могилою убийцы. Констанция вздрогнула и посмотрела на ложе — узкий выступ земли и поросший мхом камень у самого края пропасти. Она сбросила плащ — таким было одно из условий свершения таинства; склонив голову, она распустила свои черные волосы; она разулась и теперь была готова страдать от невыносимого холода предстоящей ночи. Она легла на узкое ложе, едва позволявшее вытянуться в рост; узость его грозила падением в холодные воды, стоило неосторожно повернуться во сне.

В первый момент Констанции показалось, что ей не удасться заснуть; тело, открытое порывам ветра, и жуткое расположение каменной постели не позволяли ее векам сомкнуться. Но в конце концов ее посетило видение; оно было утешительно и нежно, как ничто из дотоле ею виденного. Затем постепенно ощущения ее стали меняться: в первом из снов она видела себя, лежащей распростертой на ложе святой Катерины, — Луара шумела внизу и свирепый ветер проносился порывами над ее волнами; потом — о, было ли это? — не за тем ли послала ей этот сон святая, чтобы ввергнуть ее в отчаяние и ужас, не за тем ли видение посетило ее, чтобы навеки лишить ее благоволения небес?

У подножия холма, у темной кромки потока еще один человек переживал похожие чувства; боясь тысячи опасностей, он едва осмеливался лелеять надежду. Он желал сопровождать леди, но обнаружил, что присутствие его смущает ее. Он задержался, и ему пришлось в спешке догонять ее. Замеченный с лодки, в которой плыла его Констанция, он не ответил ей, опасаясь вызвать ее гнев и получить приказание вернуться. Он видел, как она вышла из грота и задрожала, облокотившись о камень. Он видел, как она шагнула вперед вся в белом, и теперь он различал ее лежащей на высоком уступе. Сколь трудную вахту несли влюбленные! Он знал — и сознание это заставляло в волнении вздыматься его грудь, — что любовь, ее любовь к нему побудила ее лечь на это опасное ложе. Опасности подстерегали ее в тревожном сне, но чувства ее жили только для тихого и спокойного голоса, что нашептывал ее сердцу грезы, должные решить их судьбу. Она, вероятно, спала, но де Водмонт бодрствовал и наблюдал. Ночь протекала в молитве чередою надежды и страха, и рыцарь неподвижно сидел в своей лодке, не отрывая взор от белых одежд спящей.

Утро — утро ли пробивалось в тяжелых облаках? Придет ли оно, чтобы разбудить ее? И не проснулась ли она? Какие грезы, счастливые или горестные, населяли ее сон? Гаспар поднялся в нетерпеливом ожидании. Он приказал своим гребцам ожидать его и двинулся к утесу, намереваясь взойти на него. Напрасно ему говорили об опасностях, тщетны были попытки остановить его; прильнув к изрезанному трещинами склону, он находил углубления для рук и ног там, где, казалось, не существовало их. Подъем был не очень высок, и главная опасность была та же, что подстерегала и спящую на ложе святой Катерины, — падение в холодные воды грозило гибелью неосторожному. С трудом и тщанием Гаспар продолжал восхождение и наконец добрался до узловатых корней дерева, росшего на вершине. Схватывая его ветви и тем помогая себе в продвижении, он достиг края выступа, где на изголовье каменного ложа покоилась непокрытая голова его любимой. Руки ее лежали, скрещенные на груди, темные волосы обвивали шею и служили подушкой для ее щек, лицо ее было безмятежно, и сон был невинен и тих; страсть, чувства исчезли, — и только грудь вздымалась в такт ровному дыханию. Рыцарь видел биение ее сердца, когда оно в такт поднимало руки, скрещенные на нем. Не отыскать высеченной из мрамора статуи, которая была бы хоть вполовину столь же прекрасной; и в божественной этой форме заключалась душа чистая, нежная, чувствительная и верная — едва ли когда подобная ей согревала человеческую грудь.

С благоговением взирал Гаспар на ее ангельские черты и вновь обретал надежду. Улыбка тронула ее губы, и он непроизвольно улыбнулся, приветствуя счастливый знак. Но неожиданно щеки ее запылали, грудь поднялась, как от боли; слеза слетела с ее ресниц и затем — целый поток слез, когда она громко вскрикнула:

— О нет! Он не может погибнуть! Я освобожу, я спасу его!

Рука Гаспара поддержала ее; он сжал в объятиях легкое тело, уже готовое соскользнуть с опасного ложа. Констанция открыла глаза и увидела возлюбленного, охранявшего ее во время вещего сна и спасшего теперь ее.

Со сновидением или без — Манон спала крепко и была сильно испугана, когда проснулась утром, окруженная незнакомыми людьми. Маленькую часовню украшали гобелены — алтарь опоясывали золотые цепи, и священник служил мессу цвету рыцарства, преклонившему колени в святилище. Манон узнала короля, стоявшего между других; она отыскивала глазами другого рыцаря и не находила его, когда открылась железная дверь, ведущая из грота, и вошел Гаспар де Водмонт, ведя под руку прекрасную Констанцию. В белых одеждах, с волосами, разбросанными по плечам, с лицом, на котором улыбка и смущение сменялись более глубоким чувством, она подошла к алтарю и опустилась на колени рядом с любимым, произнося клятву, соединившую их в вечности.

Незадолго до этого события Гаспар узнал от своей леди тайну ее сна. Несмотря на то, что лицо ее излучало счастье, она жестоко страдала, вспоминая те страшные дни, когда любовь ей казалась преступлением; отныне любые воспоминания, связанные с теми днями, внушали ей ужас. Много видений, рассказывала она, посетило ее той ночью. В раю она видела души отца и братьев; она видела Гаспара, храбро сражавшегося против неверных. Она видела его при дворе короля Генриха, осыпаемого милостями и любимого; она видела себя: то чахнущей в монастырской келье, то благодарящей небеса за дарованное ей блаженство, то оплакивающей печальные дни; когда, внезапно, она оказалась в Палестине; святая Катерина вела ее, незримую, через город неверных. Она вошла во дворец и увидела врагов, празднующих победу; она спустилась вниз, в темницу: ощупью она пробиралась сырыми подвалами, шла низкими, покрытыми плесенью переходами, пока не достигла каморы, жуткой и мрачной более, чем все остальные. Человек в одеждах, забрызганных грязью, со спутанными волосами и с дикой, взлохмаченной бородой лежал там на полу. Щеки его ввалились, огонь угас в его взоре, он высох, словно скелет, и цепи висели на костях его, лишенных плоти.