Вальтер Скотт – Айвенго. Квентин Дорвард (страница 163)

Наконец, к великому облегчению почтенного синдика, явился и Петеркин – человек, на которого во всех чрезвычайных случаях, будь то на войне, в политике или в торговых делах, Павийон привык полагаться как на каменную гору. Петеркин был коренаст, плотного сложения, с широким скуластым лицом и густыми черными бровями, свидетельствовавшими, что это человек настойчивый и упорный, то есть такой, который любит давать советы. На нем была куртка из буйволовой кожи и широкий пояс с заткнутым сбоку ножом; в руке он держал алебарду.

– Петеркин, дорогой мой лейтенант, – обратился к нему его начальник, – нынче нам выдался славный денек… то бишь славная ночка, хотел я сказать… Надеюсь, вы довольны?

– Я доволен, что вы довольны, – ответил доблестный Петеркин, – только я никак не возьму в толк, с чего вам вздумалось праздновать победу – если вы зовете это победой – на чердаке, и притом в одиночестве, когда вы нужны на совете.

– Да разве я там нужен? – спросил синдик.

– А то как же! – ответил Петеркин. – Кто же будет отстаивать права Льежа, которым теперь больше, чем когда-либо, грозит опасность?

– Полноте, Петеркин, – заметил начальник, – всё-то вы недовольны, всё-то ворчите…

– Ворчу? И не думаю, – возразил Петеркин. – Я всегда доволен, когда другие довольны. А только у меня нет никакого желания променять короля Чурбана на короля Аиста, как говорится в басне, которую причетник Святого Ламберта читал нам, бывало, из книги Эзопа.

– Я не понимаю вас, Петеркин, – сказал синдик.

– Я хочу только сказать, господин Павийон, что этот Вепрь, или Медведь, или как его там величают, намерен, кажется, устроить себе берлогу в Шонвальде, и, уж конечно, он будет для нас не лучшим, если не худшим, соседом, чем старый епископ. Он, кажется, воображает, что он один одержал победу, и теперь только и думает, кем себя назвать: князем или епископом… А уж как они обращаются со стариком, так просто стыдно глядеть!

– Я не допущу этого, Петеркин! – воскликнул с жаром почтенный синдик. – Я ненавижу церковную власть, но не старого епископа. Нас десять против одного, Петеркин, и мы не допустим такой несправедливости.

– Да, десять против одного в открытом поле, но один на одного здесь, в замке. К тому же Никкель Блок, мясник, и вся голытьба из предместий пристали к Гийому де ла Марку отчасти потому, что он выкатил им из погребов все бочки с пивом и вином, отчасти из давнишней зависти к нам, цеховым мастерам, и нашим привилегиям.

– Петер, – сказал Павийон, – мы сейчас же отправимся в город. Я ни минуты не останусь дольше в Шонвальде!

– Но все мосты подняты, хозяин, – возразил Петеркин, – ворота на запоре, и повсюду на страже стоят ландскнехты. А если мы вздумаем силой проложить себе дорогу, эти молодцы порядком намнут нам бока, потому что война – их ремесло, а мы деремся только по праздникам.

– Но зачем же они заперли ворота, Петеркин? – воскликнул встревоженный бюргер. – И как они смеют держать в плену честных людей?

– Этого уж я не сумею вам объяснить, – ответил Петеркин. – Носятся слухи о каких-то дамах де Круа, будто бы бежавших во время осады замка. Говорят, от этой новости Бородатый совсем обезумел, а теперь так нализался, что у него последние мозги отшибло.

Несчастный синдик с отчаянием взглянул на Квентина, видимо не зная, на что решиться. Дорвард, не пропустивший ни слова из предыдущего разговора, был также сильно взволнован; но, понимая, что теперь все зависит от его присутствия духа и от того, насколько ему удастся ободрить Павийона, он заговорил решительным тоном, как человек, имеющий право голоса в обсуждаемом вопросе.

– Мне стыдно за вас, господин Павийон, – сказал он, – что вы колеблетесь, как поступить в этом случае. Смело идите к Гийому де ла Марку и требуйте свободного выхода из замка для себя, для вашего адъютанта, оруженосца и дочери! Он не имеет никакого права держать вас в плену.

– Для меня и моего адъютанта, то есть Петера, хотите вы сказать?.. Прекрасно. Но кто же… какой же еще оруженосец?

– Да хоть бы я, – был смелый ответ.

– Вы?.. – протянул смущенным тоном толстяк. – Но разве вы не посланец французского короля?

– Ну да, посланец, но только данное мне поручение относится к льежским гражданам. Никто о нем не знает, и я могу сообщить о нем только в Льеже. Если Гийому де ла Марку станет известно, кто я, он непременно вступит со мной в переговоры и еще, чего доброго, задержит меня… Нет, вы должны вывести меня из замка, а для этого вам придется выдать меня за вашего оруженосца.

– Ладно… Оруженосец так оруженосец. Но вы еще, кажется, упоминали о моей дочери? Надеюсь, что в настоящую минуту она преспокойно сидит себе дома… Желал бы я… от всей души желал бы того же самого ее отцу!

– Вот эта дама, – поспешил перебить Квентин, – будет называть вас отцом, пока мы здесь, в этом замке.

– О, не только пока мы в замке, а всегда… всю мою жизнь! – воскликнула графиня, бросаясь к ногам горожанина и обнимая его колени. – Всю мою жизнь, каждый день я буду чтить и любить вас, молиться за вас, как дочь за отца, только помогите мне в моем ужасном положении! Сжальтесь надо мной! Представьте себе вашу дочь у ног чужого человека, молящую спасти ей жизнь и честь… Только представьте себе эту картину, и вы не откажете мне в помощи, какую вы хотели бы, чтобы другой оказал ей!

– А знаешь, Петер, право, мне кажется, что эта хорошенькая девочка немножко смахивает на нашу Трудхен, – сказал добрый бюргер, растроганный этой мольбой. – Я это сразу заметил. А этот смелый молодчик, который за словом в карман не лезет, – ни дать ни взять жених моей Трудхен. Готов побиться об заклад, что тут дело нечисто: уж верно, и любовь замешалась… И грех нам не помочь им, Петеркин.

– И грех, и стыд, – ответил растроганный Петер, утирая глаза рукавом своей куртки, ибо, при всем своем самомнении, это был самый добродушный фламандец.

– Ну, так и быть, пусть будет моей дочкой, – сказал Павийон, – только она должна хорошенько укутаться в свою черную шелковую вуаль… И если среди наших молодцов-кожевников не найдется верных парней, чтобы защитить дочку своего синдика, значит они не стоят той кожи, над которой трудятся. Однако постойте… ведь нам придется отвечать на вопросы. Что я отвечу, если меня спросят, каким образом моя дочь попала сюда?

– А таким же точно образом, каким попала сюда половина всего женского населения Льежа, провожавшая нас до самого замка, – ответил Петеркин. – По той простой причине, что бабы всегда суют свой нос туда, где их не спрашивают. Только ваша Трудхен увлеклась чуточку больше других… вот и все!

– Прекрасно сказано, – подхватил Квентин. – Будьте же мужественны, последуйте этому мудрому совету, почтенный Павийон, и вы без всякого для себя ущерба совершите благороднейший поступок, какой только совершался со времен Карла Великого!.. А вы, сударыня, завернитесь поплотней вот в эту вуаль (в комнате было разбросано много принадлежностей дамского туалета) и ничего не бойтесь. Еще несколько минут – и вы будете на свободе и в безопасности… Вперед, сударь, смелее вперед! – добавил он, обращаясь к Павийону.

– Постойте минутку, я и забыл! Этот де ла Марк сущий дьявол, настоящий вепрь как по виду, так и по характеру. Что, если эта молодая дама – одна из графинь де Круа и он ее узнает? Что тогда будет? Даже подумать страшно!

– Но неужели же, если бы я действительно была одной из этих несчастных, – воскликнула Изабелла, делая движение, чтобы снова упасть к ногам синдика, – неужели вы бросили бы меня на верную гибель? Ах, зачем я не ваша дочь, не дочь бедняка-горожанина!

– Не бедняка, совсем не бедняка, сударыня! У нас водятся денежки, – заметил толстяк.

– Простите, простите меня, благородный сеньор… – начала было несчастная девушка.

– Вот уж не благородный и никак не сеньор, – перебил ее синдик, – а просто-напросто льежский бюргер, уплачивающий по своим счетам наличными денежками. Впрочем, это не идет к делу. Ладно, графиня вы, нет ли, а я вам помогу.

– Вы обязаны ей помочь, будь она хоть герцогиня, – проворчал Петеркин, – потому что вы дали ей слово!

– Верно, Петер! Что верно, то верно, – сказал синдик. – Никогда не следует забывать нашу голландскую поговорку: «Тот не мужчина, кто не держит своего слова». А теперь вперед и за дело! Надо распрощаться с Гийомом де ла Марком… Но… право, я сам не знаю почему… при одной мысли об этом меня бросает в дрожь… Ох, как бы я был счастлив, если бы можно было обойтись без этой церемонии!

– Но раз в вашем распоряжении есть вооруженные люди, не лучше ли попытаться силой пробить себе путь? – спросил Квентин.

Однако Павийон и его советчик в один голос закричали, что не годится нападать на союзников, и каждый добавил от себя несколько замечаний по поводу безрассудства подобного предложения; все это вполне убедило Квентина, что с такими товарищами было бы по меньшей мере рискованно пускаться на какое-нибудь смелое предприятие. Итак, было решено идти в большой зал, где, как говорили, пировал Дикий Арденнский Вепрь, и требовать у него свободного пропуска для льежского синдика и его свиты; требование как будто вполне разумное, на которое не могло быть отказа. Тем не менее почтенный бюргер то и дело вздыхал, поглядывая на своих спутников, и наконец, обратившись к своему верному Петеркину, заметил: