Вальтер Скотт – Айвенго. Квентин Дорвард (страница 154)
Ничто так не оживляет молодого веселья и не придает ему столько искренности, как сознание, что оно нравится другим. Вот почему Квентин в продолжение всего пути старался занять своих дам то оживленной беседой, то песнями и сказаниями своей родины. Песни он пел на своем родном языке, а сказки и легенды пытался передавать на ломаном французском, что часто давало повод к оговоркам, не менее забавным, чем сами рассказы. Но в это утро встревоженный Квентин ехал молча подле своих спутниц, углубившись в размышления, что обе они, разумеется, сейчас же заметили.
– Должно быть, наш молодой кавалер увидел волка и эта встреча лишила его языка[193], – сказала графиня Амелина, намекая на старинное поверье.
«Вернее было бы сказать, что я выследил лисицу», – подумал Квентин, но ничего не ответил.
– Здоровы ли вы, сеньор Квентин? – спросила графиня Изабелла с тревогой и тут же вся вспыхнула, почувствовав, что выказала молодому человеку больше участия, чем то допускало разделявшее их расстояние.
– Он, верно, пировал вчера с веселыми монахами, – сказала леди Амелина. – Шотландцы, как и немцы, растрачивают свою веселость за рейнвейном, а вечером приходят на танцы шатаясь и не стесняются являться поутру в дамские гостиные с больной головой.
– Уж я, во всяком случае, графиня, не заслужил от вас этого упрека, – ответил Квентин. – Почтенная братия провела всю ночь в молитве, а я за весь вечер выпил не больше чарки самого слабого и простого вина.
– Так, значит, это монастырский пост привел его в дурное настроение, – сказала графиня Изабелла. – Развеселитесь же, сеньор Квентин, а я вам обещаю, что, если нам когда-нибудь придется посетить вместе мой старинный Бракемонтский замок, я предложу вам и даже готова сама налить чашу такого вина, какого никогда не производили виноградники Гохгейма и Иоганнисберга.
– Стакан воды из
А Изабелла продолжала, как будто не заметив нежного ударения, которое он сделал на слове «ваших»:
– Вино это стояло многие годы в глубоких погребах Бракемонта, – сказала она, – оно еще из запасов моего прадеда, рейнграфа Готфрида…
– Который получил руку ее прабабки, – подхватила леди Амелина, перебивая племянницу, – как победитель на знаменитом Страсбургском турнире, где было убито десять рыцарей. Но, увы, те времена прошли, и нынче вряд ли кто способен пойти навстречу опасности во имя чести или ради освобождения угнетенной красоты.
На эту речь, произнесенную таким же тоном, каким и в наши дни увядающие красавицы обыкновенно жалуются на грубость современных нравов, Квентин позволил себе возразить, что «рыцарский дух, который графиня Амелина считает угасшим, не совсем исчез с лица земли и если даже он где-нибудь и ослабел, то, во всяком случае, пылает прежним жаром в сердцах шотландских дворян».
– Нет, это прелестно! – воскликнула графиня Амелина. – Он хочет нас уверить, что в его холодном, унылом отечестве горит благородный огонь, давно потухший во Франции и Германии! Бедняжка напоминает мне швейцарских горцев, помешанных на любви к своей родине… Он скоро начнет нам рассказывать о шотландских виноградниках и оливковых рощах.
– Нет, мадам, о вине и оливках я могу только сказать, что мы добываем их с мечом в руке, как дань от наших более богатых соседей, – ответил Дорвард. – Что же касается безупречной верности и незапятнанной чести шотландцев, я скоро предоставлю решить вам самим, насколько можно на них положиться, ибо ваш скромный слуга может предложить вам в залог вашей безопасности только свою верность и честь.
– Вы говорите загадками… Уж не грозит ли нам близкая опасность? – спросила леди Амелина.
– Я уже давно прочла это в его глазах! Пресвятая Дева, что с нами будет? – воскликнула графиня Изабелла, всплеснув руками.
– Надеюсь, только то, что вы сами пожелаете, – ответил Дорвард. – Но позвольте мне спросить вас, благородные дамы: верите ли вы мне?
– Верим ли? Конечно, – ответила графиня Амелина. – Но к чему этот вопрос? И для чего вы требуете нашего доверия?
– Я, со своей стороны, верю вам вполне и безусловно, – сказала графиня Изабелла. – Если вы обманете нас, Квентин, я буду знать, что правды можно искать только на небе.
– И я оправдаю ваше доверие, – сказал Дорвард, восхищенный словами молодой девушки. – Дело в том, что я намерен немного изменить наш маршрут и, вместо того чтобы переправиться через Маас у Намюра, хочу проехать в Льеж левым берегом реки. Это не вполне соответствует приказаниям короля Людовика и инструкциям, данным им нашему проводнику, но я слышал в монастыре, что по правому берегу Мааса рыщут шайки разбойников и что из Бургундии выслан военный отряд для их усмирения. То и другое кажется мне одинаково опасным для нас. Даете ли вы мне разрешение переменить наш маршрут?
– С радостью, если вы это находите нужным, – ответила молодая графиня.
– Милая моя, – возразила графиня Амелина, – я верю, как и ты, что молодой человек желает нам добра, но вспомни: поступая таким образом, мы нарушаем приказания короля Людовика, на которых он так настаивал.
– А почему мы должны слушаться его приказаний? – спросила графиня Изабелла. – Слава Богу, я не его подданная и если вверилась его покровительству по его же настоянию, то он обманул мое доверие и таким образом освободил меня от всяких обязательств по отношению к нему. Нет, я не хочу оскорблять нашего молодого защитника и, ни минуты не колеблясь, поступлю так, как он советует, несмотря ни на какие приказания вероломного и себялюбивого государя!
– Да благословит вас Бог за ваши слова, графиня! – с восторгом воскликнул Квентин. – И если я обману вас, пусть меня четвертуют в этой жизни и отдадут на вечные муки в будущей – и это будет для меня еще слишком мягким наказанием!
С этими словами он пришпорил коня и подъехал к цыгану. Этот молодчик отличался, по-видимому, весьма миролюбивым и незлопамятным нравом: он скоро забывал оскорбления и обиды – так по крайней мере казалось; и, когда Квентин обратился к нему, он отвечал так спокойно, как будто они не обменялись ни одним нелюбезным словом.
«Собака не рычит, – подумал шотландец, – потому что собирается разом покончить со мной, когда улучит минуту схватить меня за горло; но мы еще посмотрим: может быть, мне удастся побить изменника его же оружием».
– Послушай, друг Хайраддин, – сказал он, – вот уже десять дней, как мы путешествуем с тобой, и ты еще ни разу не показал нам свое искусство предсказывать будущее, а между тем ты так им гордишься, что не можешь устоять от искушения похвастаться своими знаниями в каждом монастыре, где мы останавливаемся, рискуя, что тебя выгонят и тебе придется искать ночлега под стогом сена.
– Вы ни разу не просили меня погадать, – ответил цыган. – Ведь вы, как и другие, смеетесь над тем, что недоступно вашему пониманию.
– Ну так покажи мне теперь свое умение, – сказал Квентин, снимая рукавицу и протягивая цыгану руку.
Хайраддин внимательно осмотрел все перекрещивающиеся линии на его ладони, а также и возвышения у основания пальцев, которым в то время приписывалась такая же тесная связь с характерами, привычками и судьбою человека, какую в наши дни приписывают выпуклостям человеческого черепа.
– Эта рука, – сказал наконец Хайраддин, – говорит о раннем труде, испытаниях и опасностях. Я вижу, что она с детства знакома с мечом, но, кажется, и застежки молитвенника ей не были чужды…
– Ну, мое прошлое ты мог от кого-нибудь узнать, – перебил его Квентин. – Скажи мне о будущем.
– Вот эта линия, – продолжал цыган, – которая начинается у бугорка Венеры и, не прерываясь, сопровождает линию жизни, говорит о богатстве, о большом богатстве, приобретенном женитьбой. Ваша любовь будет удачна и принесет вам состояние и знатность.
– Такие предсказания вы делаете всем, кто к вам обращается, – сказал Квентин, – это обычная уловка вашего брата.
– То, что я сейчас говорил тебе, так же верно, как и то, что тебе грозит близкая опасность, – сказал Хайраддин. – Вот эта резкая багровая черта, пересекающая линию жизни, означает опасность от меча или какого-то насилия, которого вы, впрочем, избегнете благодаря верному другу.
– Уж не тебе ли? – спросил Квентин, раздосадованный тем, что этот шарлатан, рассчитывая на его легковерие, хочет предсказать последствия своей же собственной измены.
– Мое искусство ничего не говорит мне обо мне самом, – сказал цыган.
– В таком случае, – продолжал Квентин, – предсказатели моей родины превосходят вас со всеми вашими хвалеными знаниями, ибо они могут предвидеть не только чужую беду, но и опасности, которые грозят им самим. Я и сам, как шотландец, не лишен дара ясновидения, которым наделены наши горцы, и, если хочешь, сейчас тебе это докажу в благодарность за твое гаданье. Хайраддин, опасность, которую ты мне предсказал, ждет меня на правом берегу Мааса, и, желая ее избежать, я намерен направиться в Льеж по левому берегу.
Проводник выслушал эти слова с полнейшим равнодушием, которого Квентин, зная его замысел, никак не мог себе объяснить.
– Если вы выполните ваше намерение, – ответил Хайраддин, – опасность, которая вам грозит, перейдет с вас на меня.
– Но ведь ты только что сказал, что ничего не можешь предсказать себе самому? – заметил Квентин.