Вальтер Скотт – Айвенго. Квентин Дорвард (страница 147)
– Нет, нет, уж в этом-то для его высочества нет ничего позорного, – сказал лорд Кроуфорд. – Не в первый раз шотландцу побеждать рыцаря… Я очень рад, что юноша вел себя молодцом.
– Против этого я ничего не могу возразить, – заметил Дюнуа, – но будь вы здесь пятью минутами позже – как знать, не появилось ли бы у вас, в вашей гвардии, свободное место?
– Как же, как же, – проговорил лорд Кроуфорд, – узнаю вашу руку на этом разрубленном шишаке… Эй, кто-нибудь, дайте-ка этому молодцу свою шапку: ее стальная подбивка лучше защитит его голову, чем эти разбитые черепки… Но позвольте и мне заметить, граф, что ваши латы тоже носят следы добрых шотландских ударов… Однако, Дюнуа, я должен просить вас и герцога Орлеанского сесть на коней и следовать за мной, ибо я имею предписание доставить вас в одно место, куда бы мне вовсе не хотелось вас сопровождать.
– Не могу ли я, лорд Кроуфорд, сказать несколько слов этим дамам? – спросил герцог.
– Ни полслова! – воскликнул лорд Кроуфорд. – Я слишком верный вам друг, ваше высочество, чтобы допустить такое безумие. – И, обратившись к Квентину, он добавил: – Ты хорошо исполнил свой долг, друг мой! Ступай же и доводи до конца данное тебе поручение.
– С вашего позволения, милорд, – сказал Тристан своим обычным грубым тоном, – пусть этот молодец поищет себе другого проводника. Я не могу отпустить Птит-Андре, когда, по-видимому, ожидается работа для него.
– Пусть молодой человек едет все прямо по этой дороге, – сказал палач, выдвигаясь вперед, – и она приведет его к тому месту, где будет ждать проводник. А я теперь и за тысячу дукатов не соглашусь расстаться с моим начальником. Немало перевешал я на своем веку рыцарей и дворян, разных старшин да бургомистров, даже графы и маркизы и те побывали в моих руках, но… гм, гм… – И, не договорив, он посмотрел на герцога с таким видом, как будто ему очень хотелось дополнить этот перечень принцем крови. – Ого, Птит-Андре, будет и о нас упомянуто в истории!
– Как вы позволяете вашей сволочи держать такие речи в присутствии принца? – сказал лорд Кроуфорд, строго взглянув на Тристана.
– Отчего же вы сами не остановите его, милорд? – угрюмо ответил Тристан.
– Оттого, что из всех здесь присутствующих вы один можете это сделать, не запятнав своей чести.
– Так и распоряжайтесь своими людьми, а уж я буду отвечать за своих! – сказал великий прево.
У лорда Кроуфорда готов был сорваться гневный ответ, но он, очевидно, раздумал и, круто повернувшись спиной к Тристану, обратился к герцогу и Дюнуа и попросил их ехать с ним рядом. Затем он послал рукой прощальное приветствие дамам и сказал Квентину:
– Да благословит тебя Бог, сын мой! Ты доблестно начал свою службу, хоть и в очень печальном деле.
Всадники тронулись в путь, когда они отъезжали, Квентин расслышал, как Дюнуа спросил вполголоса лорда Кроуфорда:
– Куда вы нас везете, милорд? В Плесси?
– Нет, мой несчастный опрометчивый друг, – ответил со вздохом старик, – мы едем в Лош.
«В Лош!» Это ужасное слово (так назывался замок, или, вернее, тюрьма, гораздо более страшная, чем Плесси) отдалось в сердце молодого шотландца, как звон погребального колокола. Он слышал о Лоше как о месте, где тайно свершались такие жестокости, которыми даже Людовик стыдился осквернять свое жилище. В этом грозном замке было несколько этажей подземных темниц, из которых многие были неизвестны даже самим тюремщикам. Люди, заживо погребенные в этих могилах, до конца дней своих дышали гнилым, зараженным воздухом и питались хлебом да водой. Здесь же были страшные камеры, так называемые
Когда же наконец он выехал вперед по указанной ему дороге и занял свое место во главе отряда, графиня Амелина воспользовалась случаем, чтобы сказать ему:
– Кажется, вы сожалеете, господин стрелок, о победе, которую одержали, защищая нас?
Тон этого вопроса звучал насмешкой, но у Квентина хватило такта ответить на него просто и искренне:
– Я не могу сожалеть об оказанной вам услуге, графиня, какова бы она ни была. Но если бы дело шло не о вашей безопасности, я бы, кажется, охотнее согласился пасть от руки такого славного воина, как Дюнуа, чем быть причиной заточения в ужасную крепость этого знаменитого рыцаря и его несчастного родственника, герцога Орлеанского.
– Так это был герцог Орлеанский?.. Вот видишь, это был он, – сказала графиня Амелина, обращаясь к племяннице. – Я так и думала, хотя издали не могла его хорошенько рассмотреть. Теперь ты убедилась, моя милая, что могло бы из всего этого выйти, если бы злой старый скряга-король позволил нам показываться при его дворе. Первый принц крови и доблестный Дюнуа, чье имя пользуется такой же известностью, как и имя его героя отца!.. Этот молодой шотландец прекрасно исполнил свой долг, надо отдать ему справедливость, но, право, мне почти жаль, что он не пал с честью: его неуместная храбрость лишила нас двух таких знатных спасителей!
Изабелла отвечала жестким, недовольным тоном и с такой решительностью, какой Квентин до сих пор в ней не подозревал.
– Мадам, – сказала она, – если бы я не знала, что вы шутите, я обвинила бы вас в неблагодарности к нашему храброму защитнику, которому мы обязаны, может быть, гораздо более, чем вы думаете. Ведь если бы нападение на нас удалось и наша стража была бы разбита, то разве не ясно, что с прибытием королевской гвардии мы разделили бы участь нападавших? Я, со своей стороны, горько оплакиваю погибшего храбреца, нашего защитника, и непременно закажу обедню за упокой его души. Надеюсь, – добавила она застенчиво, – что тот, кто остался в живых, не откажется принять мою сердечную признательность.
Когда Квентин повернулся к графине, собираясь ответить подобающим образом, она увидела кровь у него на щеке и вскрикнула в испуге:
– Пресвятая Дева, он ранен! У него кровь! Сойдите с коня, сударь, мы перевяжем вам рану.
Напрасно Дорвард убеждал дам, что это лишь пустая царапина; его заставили сойти с коня, сесть на пень и снять шлем, после чего дамы де Круа, претендовавшие, согласно тогдашней моде, на знание лекарского искусства, остановили ему кровь, обмыли рану и перевязали платком Изабеллы, чтобы предохранить от доступа воздуха, как требовала тогдашняя наука.
В наше время молодые люди редко – вернее, никогда не получают ран за красавиц, да и красавицам также нет никакого дела до каких-то ран. Что же, для тех и для других опасностью меньше! Какую я разумею опасность для мужчин, всякому понятно; но и перевязывать раны, по крайней мере такие легкие, как рана Дорварда, быть может, не менее опасно, чем их получать.
Мы уже говорили, что молодой шотландец был очень красив; теперь же, когда он снял свой шлем и его густые светлые кудри рассыпались вокруг его разгоревшегося от удовольствия и смущения лица, он стал еще лучше. Изабелла, придерживавшая платок на его ране, пока ее тетка разыскивала в своих вещах необходимые лекарства, была смущена и взволнована; а острая жалость к раненому и благодарность за оказанную им услугу еще усиливали в ее глазах его привлекательность. Короче говоря, судьба нарочно подстроила все так, чтобы укрепить ту таинственную связь, которая установилась, по-видимому, в силу ряда случайных обстоятельств между двумя людьми, столь различными по своему званию и состоянию, но в то же время столь сходными, ибо оба были молоды и красивы, у обоих было нежное сердце и пылкое воображение. Неудивительно, что с этой минуты образ графини Изабеллы, и без того уже сильно занимавший Квентина, всецело завладел его сердцем, а молодая девушка, хотя чувства ее были не так определенны, – во всяком случае, она этого не сознавала, – в свою очередь начала думать о своем юном защитнике; она оказала ему услугу с таким участием и волнением, какого не проявляла до сих пор ни к кому из толпы ее знатных поклонников, целых два года тщетно добивавшихся ее взаимности. Теперь, когда она вспоминала Кампо-Бассо, недостойного фаворита герцога Карла, его коварство и подлость, его лицемерную физиономию, кривую шею и устремленные на нее косые глаза, он казался ей отвратительнее прежнего, и она твердо решила, что никакая сила не заставит ее вступить в этот ненавистный брак.
Между тем добрая леди Амелина, потому ли, что она ценила мужскую красоту и восхищалась ею не меньше, чем пятнадцать лет назад (ибо, если верить семейной хронике благородного дома де Круа, этой почтенной даме было в то время самое меньшее тридцать пять лет), или потому, что считала себя виноватой в неблагодарности к юному воину, услуги которого она в первый момент не сумела оценить по достоинству, – так или иначе, но она стала оказывать Квентину явную благосклонность.
– Племянница дала вам платок, чтобы перевязать вашу рану, – сказала она, – а я даю вам другой в награду за вашу отвагу и в поощрение к дальнейшим рыцарским подвигам.