Вальтер Моэрс – Румо, или Чудеса в темноте (страница 20)

— Как насчет пари, Кромек Тума, — спросил Смейк.

— Что? Ты знаешь, как меня звать? — От испуга кровомяс даже опустил оружие.

— Кромек Тума, солдат пехоты, сто шестьдесят килограммов, рост — два двадцать семь, сорок семь медалей за отвагу, канонир, тугой на ухо, — перечислял Смейк. — А ведь я трижды повышал тебе жалованье — разве ты забыл?

Кромек смутился. Неужто и впрямь министр?

— Когда мы стояли лагерем у Флоринта, — решительно продолжал Смейк, — князь Хусайн хотел послать на штурм укреплений четвертую дивизию, где служил солдат Кромек Тума. А ведь все знали, что осажденные приготовили кипящую смолу — запах чувствовали даже в лагере. Помнишь, как я уговорил тогда князя прекратить осаду?

Только теперь Смейк решился воззвать к чувствам Кромека. Он давно узнал бывшего солдата: кровомяс немного постарел и разжирел, но придурковатая гримаса никуда не исчезла. Прирожденный вояка, верный до самой смерти. Смейк ухмыльнулся и распростер две лапки, будто собирался обнять Кромека.

— Ну что, узнал старика, военного министра?

Теперь Кромек вспомнил. Тогда он счел министра тряпкой: уж он-то с радостью пошел бы за своего правителя под струи кипящей смолы. Да лучше умереть, чем струсить перед этими подлецами! Отступление под Флоринтом — позор всей его жизни. Кромек сплюнул.

— Ах ты, трусливый пес! Да мы бы этих флоринтских обормотов — одной левой!

Похоже, краткий экскурс в прошлое произвел отнюдь не тот эффект, на который рассчитывал Смейк.

— Впрочем, хватит о былом, — сказал он. — Нам нужна провизия, вода, одежда и, скажем, сто пир на дорогу. Держу пари, ты не убьешь вольпертингера из двустрела.

Кромек крепко задумался.

— И на что спорим?

— На твою жизнь.

— А если я выиграю?

— Не выиграешь.

— Ах вы, шарлатаны! А ну убирайтесь!

Кровомяс, похоже, еще больше смутился.

— Ну же, Кромек Тума! Стреляй! — приказал Смейк.

Тут уж Румо стало не по себе. Еще одна проверка на выносливость? Румо ни разу не видел механическое оружие в действии. Прежде ему доводилось отражать только удары циклопьих кулаков.

Кромек повиновался. Раздался двойной щелчок спускового механизма, оленьи сухожилия с треском сжались, и из двустрела разом вылетели две стрелы. Послышалось стрекотание. Стрелы, будто направляемые невидимыми нитями, полетели прямо на вольпертингера. Они вращались в полете, и Румо видел, как вихрь увлекает за собой пылинки, кружившие в воздухе.

Стрекотание зазвучало в ушах Румо медленнее, постепенно переходя в глухой протяжный рокот. Вольпертингер знал: в самые опасные минуты все движения и мысли его ускоряются, будто по волшебству. Впервые так случилось на Чертовых скалах, когда он оторвал циклопу голову. И теперь у Румо оказалось довольно времени поразмыслить, как увернуться от стрел. Вариантов три. Можно нагнуть голову — так проще всего. Можно быстро присесть, тогда стрелы пролетят над ним — целый акробатический номер. А можно отклониться всем туловищем, упершись лапами в бока — отчаянное безрассудство. Румо не знал, что выбрать.

Пока он раздумывал, на пути одной из стрел оказался комар. Комар с жужжанием пролетел перед левой стрелой, не задевшей его, однако его затянуло в воздушный вихрь, а оперением стрелы оторвало оба крылышка, и раненый комар упал на пол. Уж лучше бы его сразу убило — с сочувствием подумал Румо.

Тем временем стрелы оказались всего в нескольких сантиметрах от Румо, тот уже различал клеймо литейной артели на медных наконечниках. Тут сзади зашевелился кровомяс. Цордас очнулся и стал вытаскивать кинжал из ножен, висевших у него под одеждой. Кровомяс старался не шуметь: не поднимая головы от стола, он очень медленно потянул кинжал. Но в ушах вольпертингера это прозвучало, будто кто-то точит топор о брусок.

И Румо выбрал четвертый вариант. Нехотя упершись кулаком в бок, он отклонился в сторону от летящих стрел. Одновременно подняв другую лапу, пес слегка коснулся оперения одной из стрел — этого хватило, чтобы изменить ее траекторию. Вторую стрелу Румо решил перехватить на лету, но в ту же секунду понял, что идея была плохая: стало так больно, словно он сунул лапу в раскаленную печь. При торможении стрела сильно обожгла лапу, а шершавые волокна тростника содрали кожу. Но Румо не ослабил хватку — напротив, сжал кулак еще сильнее, остановив вращение стрелы. Тем временем другая стрела с треском пробила столешницу, на которой лежала голова Цордаса, пригвоздив переднюю лапу, сжимавшую рукоятку ножа, к задней. От ужаса кровомяс не мог выдавить из себя ни звука и снова хлопнулся в обморок. Румо стоял, стиснув зубы, и крепко держал стрелу, а из лапы текла тонкая струйка крови.

Смейк одобрительно присвистнул.

А Кромек Тума опять завыл.

Румо и Смейк вышли из трактира. Смейк бросил обглоданную свиную кость и глубоко затянулся сигарой. Фогар у Кромека не нашлось, но после долгого воздержания Смейк обрадовался даже ящику дешевых сигар из Южной Цамонии. Веки Смейка отяжелели от выпитого вина, но в общем и целом он давненько не ощущал такой легкости. Одним махом осушив бутылку красного вина из погреба Кромека Тумы, он, наконец, избавился от воспоминаний и страхов, вынесенных с Чертовых скал. Теперь-то Смейк окончательно вернулся в цивилизованный мир.

— Я двигаюсь быстрее других, — проговорил Румо. Он никак не мог прийти в себя после случившегося.

— Куда быстрее, — согласился Смейк, выпустив колечко дыма. — На то ты и вольпертингер.

Румо разглядывал свой новый костюм. На нем были заплатанные кожаные штаны Цориллы, едва доходившие до колен, и куртка из меха троллей, позаимствованная у Кромека Тумы. Одежда воняла кровомясами.

— А без этого никак? — спросил он Смейка.

Тот показал ему мешочек с деньгами, встряхнул им, с наслаждением прислушиваясь к звону монет.

— Никак, — ответил Смейк. — Без этого никак.

— Мне вот что показалось странным, — начал Румо, когда путники двинулись на восток от трактира «У стеклянного человека».

— Что же?

— Карточная игра. Она называется так же, как зовут меня.

— Да уж, — усмехнулся Смейк. — Действительно странно.

К вечеру Смейк и Румо сделали привал в рощице, показавшейся им безопасной — во всяком случае, Румо не уловил никаких сигналов тревоги. Развели костер — точнее, Смейк велел Румо собрать сухой травы, веток и древесной коры. Затем вольпертингер отыскал два камня и бил ими друг о друга, пока не высек искру и трава не вспыхнула.

— Вот, ты еще кое-чему научился, — похвалил Смейк. Удобно устроившись на мягкой куче кленовых листьев, он потягивал из бурдюка вино, которое прихватил в «У стеклянного человека». Едва понюхав вина, Румо поспешил отказаться, и Смейк наслаждался им в одиночку. — У тебя ловко выходит. Да и не в моем возрасте разжигать костры. В больших городах на каждом углу горит огонь — его поддерживают гномы-истопники. Любой может сделать небольшой взнос и зажечь факел. Вот это я понимаю.

Рой эльфийских ос закружился вокруг костра, жуки-хрустуны зажужжали над головой Смейка, грозя ущипнуть крохотными жвалами. Блуждающие огоньки с писком носились в клубах дыма. В Цамонию пришла весна, разбудив целые полчища насекомых. Пылевые мотыльки бесстрашно бросались в пламя, сгорая яркими вспышками. Смейк брезгливо поморщился.

— Вот отчего я не люблю бывать на природе: из-за насекомых. Пусть они тут хозяйничают. Насекомым — природу, всем остальным — города. Мы держимся подальше от природы, а насекомые — от городов: разве не справедливо? Что пауки забыли в спальне? Видимо, то же, что и мы — в этом лесу.

Тем временем Румо по приказу Смейка раздувал огонь. Удивительно, как быстро разгорается пламя!

— Натыкаясь на насекомых в цивилизованном мире, мы их убиваем, — бурчал Смейк. — Насекомые поступают с нами так же, только они куда коварней. В этих краях, кажется, водятся клещи-мумийщики, чей укус не просто убивает, а обращает в зомби — представляешь? Сами клещи — не больше песчинки. Годами они сидят на деревьях, но стоит тебе неосторожно сесть под таким деревом, и клещ падает тебе на голову. Паразит пробирается внутрь, до самого мозга, откладывает яйца. Ты и не заметишь ничего, но, когда из яиц вылупятся личинки, голова покроется плесенью изнутри, а сам превратишься в ходячего мертвеца и будешь питаться мошкарой.

Румо оглядел кроны деревьев и взъерошил шерсть на голове.

Взгляд Смейка прояснился, когда тот вновь посмотрел на огонь. Он грезил об огнях большого города. О каменных домах, высоких, как Сумрачные горы. Об оживленной уличной торговле. О трактирах. Он знал одну пивную в Гральзунде, где… Ветка громко треснула в костре, вернув Смейка к реальности.

— Больше всего мне хотелось бы сейчас зажарить на костре болотного поросенка, — вздохнул Смейк. — Знаю великолепный рецепт жареной свинины. Главный его секрет — тмин. А знаешь, как здорово тмин сочетается со смолистым сыром?

Румо больше всего хотелось, чтобы Смейк помолчал хоть минуту. Он что-то учуял и хотел прислушаться к звукам леса, а глупая болтовня червякула его отвлекала. Закрыв глаза, Румо напряг слух и обоняние, но все равно ничего не мог толком разобрать. В кустах, метрах в двадцати, сидело какое-то существо. Румо слышал его сердцебиение: спокойное, ровное, медленное. Очевидно, нападать существо не собиралось — если, конечно, не могло похвастаться таким самообладанием, что даже предстоящая битва не ускорила ритм сердца. Но он слышал, как работают еще четыре органа, издавая непрерывный скрип, треск и щелчки. Никогда еще Румо не встречал существа, чьи внутренности производили бы такие звуки.