Вальтер Моэрс – 13 1/2 жизней капитана по имени Синий Медведь (страница 18)

Затем мы познакомились с химическими элементами: серой, железом, оловом, йодом, кобальтом, медью, цинком, мышьяком и другими, каждый из которых был наглядно продемонстрирован пантомимой Филинчика. Мышьяк, к примеру, он изображал, схватившись за горло, кашляя и задыхаясь, показывая, что случается с тем, кто отведает этого коварного вещества. Изображая ртуть, он так изогнул свои руки и ноги, что казалось, они вот-вот растекутся, словно масло на сковороде; перевоплотившись в серу, он издавал отвратительные, тошнотворные — одним словом, адские — булькающие и чавкающие звуки.

А еще профессор представил нам очень редкие элементы, которых теперь уже больше нет на свете. В те времена существовали элементы, умеющие, например, летать или думать, что сегодня кажется совершенно невероятным. В первую очередь это, конечно же, цемолам, ронк, перпем и унциум, с которыми связана масса самых неправдоподобных легенд. И по сей день находятся еще смельчаки, отправляющиеся на охоту за этими сказочными веществами.

Но самым редким и удивительным из всех элементов был замоним. Когда речь зашла о нем, я весь напрягся, привлеченный, видимо, необычным тоном профессора. Такого раньше с Филинчиком не случалось — пока он объяснял этот материал, ему как будто было не по себе. Он явно нервничал и старался покончить с темой как можно скорее, сообщил только, что замоним является единственным замонианским веществом, умеющим думать, что его всегда имелось не очень много, а несколько лет назад он и вовсе исчез при самых загадочных обстоятельствах. И тут же засунул в ухо указательный палец, чтобы переключиться на новую тему.

Во время уроков Фреда забрасывала меня бумажками, исписанными стишками, которые всегда были посвящены одной из двух ее излюбленных тем — тоске по родине в Жутких горах или дикой страсти ко мне. До настоящей поэзии они, может, и не дотягивали, зато с рифмой все было в порядке.

^{Жуткие горы высокие, Жуткие горы далекие. Жуткие горы ужасные, Невыразимо прекрасные.}

Или:

^{Синий-синий мой любимый, Синий, как синяя моря синь. Синий, как сладкая голубика, Синий, как ясная неба ширь. Желтый цвет совсем некрасивый, Зеленый тоже — спасибо, нет. Красный цвет чересчур агрессивный, Лучше синего в мире нет.}

Динозавр. Особенно сильное впечатление производили на меня экскурсы в прошлое. Так назывались лекции профессора по истории возникновения жизни на нашей планете, в которых он рассказывал нам о появлении живых организмов (от одноклеточных до самых высокоразвитых форм).

Сначала он изобразил пустоту: пригнувшись и сгорбившись, заявил слабым, тоненьким голосом, что он еще не появился на свет, и в это было нетрудно поверить, настолько незаметным и несущественным казался он в тот момент. Скажи он тогда, что пошел погулять, мы дружно бросились бы в коридор его искать. Потом он начал развиваться, сначала стал клеткой, крохотным дрожащим существом, которое, нервно подергиваясь, хаотично двигалось в теплой воде первозданного океана. Поднимая и опуская плечи, Филинчик изображал, как первобытная клетка плавала в доисторическом океане до тех пор, пока не превратилась в медузу. Он надулся, раскинул руки и, медленно вращаясь вокруг своей оси, словно затонувший раскрытый зонтик, элегантно заскользил по классу. Затем он превратился в первую в мире рыбу, с огромной челюстью и острыми, торчащими наружу зубами, шныряющую на глубине в поисках добычи. Филинчик нырнул за свой пульт, и некоторое время его действительно не было видно, но потом он вдруг выскочил оттуда с вытаращенными, дико вращающимися глазами, отчего у Кверта чуть не случился инфаркт.

Потом он надул щеки и стал жирной морской лягушкой, которая, громко квакая, вылезла на сушу и вскоре превратилась в шипящего, очень опасного аллигатора. Это превращение профессору самому так понравилось, что он дважды прополз на животе по всему классу, пытаясь попутно схватить кого-нибудь за ногу, а мы, громко визжа, взобрались на парты. Довольный своей шуткой, профессор перешел к превращению в динозавра.

Сначала Филинчик стал ленивым травоядным, огромным, но совершенно безобидным бронтозавром. Он неуклюже топтался в проходе между партами, вытягивая длинную шею в сторону стоявшей на пульте герани. Оборвав губами несколько зеленых листочков, он, ко всеобщему удовольствию, с наслаждением, не спеша начал их пережевывать, а потом проглотил. И наконец — этот момент мне не забыть никогда — он превратился в тираннозавра Рекса, самого страшного и кровожадного хищника нашей эпохи.

Он выпрямился, принял вертикальное положение, огляделся, оскалил острые зубы, затем медленно, с чувством провел по губам языком и почесал за ухом маленькой поджатой передней лапкой. Потом вскинул голову, сощурил обычно огромные умные глаза ученого до крохотных злобных щелок и угрожающе потянул носом воздух.

Мы все вдруг ощутили себя кормом для динозавров.

Филинчик, или, вернее, тираннозавр Филинус, запрокинул голову и издал душераздирающий рев. Это был самый жуткий звук из тех, что мне когда-либо доводилось слышать, включая вопль острова-плотожора. Фреда подпрыгнула как ошпаренная, вскарабкалась мне на спину и замерла, дрожа всем телом и крепко обхватив меня за голову руками. Кверт Цуиопю принял вертикальную оборонительную стойку, насколько это возможно для желейного существа из 2364-го измерения. А я попрощался с жизнью.

Чудовище помотало головой, словно не могло решить, кого сожрать первым, потом грузной, но шаткой походкой рептилии двинулось прямо на нас. Могу поклясться: земля дрожала при каждом его шаге. Из его пасти текла отвратительная слюна, и я был уверен, что профессор Филинчик лишился рассудка во всех своих семи мозгах одновременно и на этот раз уже точно доиграет свою роль до кровавой развязки. В панике мы все забились под мою парту и, крепко обнявшись, ожидали конца. Тираннозавр Филинус нагнулся к нам, демонстрируя исходящую пеной пасть. На наших глазах слюна капала на пол. Но тут он вдруг замер, настороженно вскинул голову, будто услышал какой-то далекий шум. Издав странный звук, он схватил со стола листок бумаги, скомкал его, подбросил и поймал на голову. Смертельно раненным зверем Филинус пошатнулся, сделал шаг вперед и, издав напоследок еще один душераздирающий вопль, замертво рухнул в нескольких миллиметрах от наших ног. Это он показал, как вымерли динозавры в результате падения метеоритов.

— После полного исчезновения динозавров на планете остался всего один-единственный заслуживающий внимания вид, — объявил профессор Филинчик в конце лекции. Он развел руками и склонил голову. — Прошу любить и жаловать: идеет — вершина мироздания.

У нас не было классных работ, домашних заданий, оценок и устных экзаменов. Филинчик никогда не задавал нам вопросов, никогда не проверял уровень наших знаний и никогда не взывал к нашему вниманию. Он просто говорил, а мы слушали.

Задавать вопросы во время лекций было не принято. Только сам Филинчик мог решать, когда и о чем говорить, какой материал подавать в данный момент и когда пора менять тему. Лекции профессора походили на испорченный радиоприемник, который самостоятельно переключается с волны на волну. От молекулярной биологии он вдруг переходил к геологоразведке, от геологоразведки — к египетской архитектуре, от которой делал поворот к учению о возникновении ядовитых газов на других планетах и снова к инсектологии, с упором на изображения замонианской трехкрылой пчелы в атлантисской восковой живописи четырнадцатого столетия. Так, например, мы могли познакомиться с самыми значительными шедеврами известковой флоринтской скульптуры, кариатическими сакральными постройками в Граальском заливе, узнать о целебных свойствах перуанского корня ротана, о брачных играх мидгардских червей, о самых ярких представителях замонианской спелеологии (одним из которых был сам Филинчик) и о двухстах пятидесяти тезисах декларации о независимости Бухтянска — и все это за одно утро.

Свободное время. Между лекциями мы слонялись по мрачным коридорам внутри горы или же просто валяли дурака в своих темных, лишенных окон каморках. Время от времени мы предпринимали отчаянные вылазки на террасу перед входом в Ночную школу, где когда-то меня высадил Мак. Но экскурсии эти длились недолго: из-за большой высоты там даже теплым солнечным днем царил ледяной холод и дул сильный ветер, к тому же мы так жадно вдыхали свежий воздух, что вскоре у нас начинали появляться галлюцинации. Удовлетворив потребность в кислороде, мы снова брели назад темными, затхлыми коридорами. Никакими физическими упражнениями мы не занимались вовсе, в Ночной школе это не считалось необходимым. Филинчик был уверен, что занятия спортом убивают важные клетки мозга. «Каждый накачанный мускул — преступление против совести», — неустанно повторял он.

У нас не было никаких развлечений, ни игр, ни книг — словом, ничего, что могло бы отвлечь от материала, которым насыщал наши головы профессор Филинчик. Закончив урок, он исчезал в своей лаборатории, где проводил опыты по сгущению тьмы, а мы бродили по классу, ели сардины или просто дремали за партами, пока он не возвращался и пе начинал новый урок. Кроме лекций Филинчика, в Темных горах не было ровным счетом ничего интересного, что, вероятно, и стало главной причиной, по которой профессор устроил свою школу именно здесь.