Валерия Василевская – Л+Б. Сокровища Скорпиона (страница 3)
Подростки не подкачали, взялись за дело всерьез. Борька сразу стал рыбаком: заходил по пояс в водичку и зачерпывал всякую живность, копошащуюся, скользящую, ударяющую в коленки, специальной сеткой – садком. Лизавета взвалила на плечи тяжелую долю начальника. Полеживала в купальнике на золотом песочке, выписывала на карте придуманное название для очередного озера. А когда пацан возвращался и разбирал улов, контролировала, указывала:
– Синебрюшку кидай обратно, мы такую вчера приносили. И мо́куня, и бара́сика. А вот эту… пусть будет коре́ль, крепко держи за хвост, надо сфотографировать. Запускай в бидон. А зачем опять приволок «лягушек»?
– Шестилапые любопытные, они сами сдуру запрыгнули. Лиз, а окунь, карась и форель не обидятся за воровство лицензионного имени?
– А еще на Земле есть аббо́тина, гимнура́, дендрохи́р, заноба́тус. Все буквы давно переставлены и все названия придуманы. Я тут из шкурки выпрыгиваю, сочиняю слова, которые не ломая язык повторят неведомые потомки. А один промокший бездельник пристаёт с язвительной критикой!
Пацан утопал в насмешливой, расплескавшейся зелени глаз. Благодушно не спорил с зазнайкой, возвращался в теплые воды. А девчонка в отдельный столбик в Колобке – карманном мозгютере – записывала особенные пришедшие в ум названия: Елизавета Прекрасная, ЛеВиАнна, Булан-Богатырь (ну и ладно, пускай в школе хвалится). Но такие имечки Лиза присвоит роскошным, сильным океанским животным. Чтобы вольными путешественниками огибали родную планету. Чтоб на всех континентах люди вспоминали: им подарили благословенные земли Булановы и Арсеньевы.
Гл.3. Не прыгайте никогда в звездолеты странной конструкции!
Но однажды, когда тяжелые бидоны были наполнены водой и вертлявой рыбой, и добытчики ждали площадку с опоздавшим грузчиком-роботом, на песок скакнул и запрыгал на упругих коротких колючках… двухметровый бежевый шар! Ниоткуда взялся! Ни с неба – купол вроде бы не нарушен, ревуны охраны молчат – ни из леса, ни из воды – не шелохнулись тихие воды. Ребята вскочили, каждый дернул с пояса истуканчика, и на «ежа» нежданного, воняющего резиной, в недоумении уставились.
Вдруг по боку цельной конструкции побежала тонкая трещина, преобразилась в дверь, резко дернулась – и на песок выскочила… девчонка!
Землянка годов двенадцати, в цветастых шортах и маечке, похожая на японочку. Блестящие черные волосы, торчащие, не ухоженные, плоский широкий нос и капризный большущий ротик. Заморгала глазищами бархатными, закрутила смугленьким личиком:
– Ой, где я?! Ой, вы, уберите свои страшные пистолетики! Не видите, я боюсь! – запищала на Лизу и Борьку на довольно четком ИЯМПО – искусственном языке, придуманном для бесед землян и маракасков. И по-детски печально захныкала, растирая грязь на щеках маленькими ладошками.
У Лизы екнуло сердце. И она сама, год назад, вот так же стояла в растерянности, одинокая на огромной, незнакомой, дикой планете… Правда, Лиза нисколько не хныкала, а целенаправленно действовала. Но у каждого свой характер. Или, увы, отсутствие волевого характера.
– Не пугайся, не плачь, мы поможем! – Курсантка скорей запрятала «пистолетик» в задний карман потрепанных старых ивонок – широченных брючек с широкими сплошными карманами спереди, от талии до ботинок. (В карманах модницы носят духи, расческу, косметику, а Лиза – кучу вещей, которые непременно когда-нибудь пригодятся.) Подбежала к несчастной девочке, обняла за крепкие плечики. – Вытри глазки, возьми салфетку. И рассказывай, что случилось? Катастрофа на корабле? Где пилоты? Где твои взрослые?
– Никого здесь нет, я одна-а-а! – еще горше захлюпала бедная. – Я домой хочу-у-у! Поскорее! Мне здесь пло-о-охо! Куда я попа-а-ала? – И ногами капризно затопала, словно пятилетний ребенок, требующий у мамы в супермаркете шоколадку.
– Мы на недавно открытой Елене-и-Мирабелле, – нарочито четко и медленно произнес подошедший Борис, чтоб успокоить плаксу. – Ты не одна, здесь много ученых и космонавтов. Тебя отправят на Землю.
– Не хочу на Землю! Хочу к своему любимому дедушке!
– А кто твой дедуля? – Боря начал соображать. – Знаменитый изобретатель? –О, парень прекрасно знал: никогда на Земле и Брутэлло не строили звездолетов в виде колючих шариков. Экспериментальный проект? Без защитных систем, если глупенькая без преград проходит в кабину и скачет блохой по Космосу. – Сколько дней ты в полете?
– Секу-у-унду…
А уж это совсем ерунда. Пацан потянул за дверь, чтоб заглянуть во внутрь невиданного кораблика. Створка вышмыгнула из пальцев, захлопнулась и слилась со сплошной резиновой стенкой.
– Мой Бумбашик только меня одну единую слушается! – хвастливо пискнула девочка и хитренько улыбнулась сквозь чернеющие разводы. – Во, прикиньте: хочу войти!
В самом деле, дверка опять проявилась и отворилась. А из кромешной тьмы неосвещенной кабины вдруг раздался… голос Арсеньева! Лизин папа громко и ласково произнёс на ИЯМПО:
– А теперь, ребята, давайте посчитаем, сколько у нас пальчиков на руке? Мири́к?
– Один… три… четыре… – залепетал детский голос со смешным свистящим акцентом, – пять, шесть, семь, восемь… и восемь!
– Замечательно, восемь пальчиков, – одобрил старания Виктор. – Но второй не надо терять, все пальчики нам нужны. Правильно, дети?
– Правильно! – подтвердили свистящие хором.
– Папа! – Лиза скакнула в кабину.
А за ней скорее Борис, не успев объяснить, как опасно входить в звездолет не изученной, и, быть может, враждебной конструкции. И ахнул: внутри «ежа», всего два метра в диаметре, разместилась кабина в форме… большого светлого куба! С ребром в шасть метров! Со сложными, невиданными приборами, с мигающими экранами, с полосой панорамных окон, где далекие домики, люди и тарелки смотрелись близко, будто выстроились у озера!
– Не может такого быть… – пробормотал пацан, недоуменно оглядываясь, – Внутри небольшого шарика – огромное помещение… Нарушение законов физики…
– Изменение законов физики, – подсказала грязнуля у двери жестким, почти взрослым голосом. Боря вздрогнул и повернулся, а смуглянка опять захныкала: – Откуда мне зна-а-ать? Я ма-а-аленькая-я-я…
Пацан обратился к Лизе, но та ничего не видела, кроме одетого в бриджи и выцветшую рубашку учителя на экране. Мужчина лет сорока, красный, словно гранатовый сок, с зачесанными назад, перехваченными резинкой красными волосами, объяснял мохнатым детишкам (разумеется, красным-прекрасным), как к двум прибавить четыре.
На неизвестной планете, на поляне с красной травой, с краснеющими вдали непонятной формы деревьями, под голубым жарким небом. Все детишки по пояс землянину, все веселые, шустрые, миленькие. Все в хлопковых пестрых шортах, как на прибывшей девочке. Дикари. Но осанки прямые, а мохнатые шкурки причесанные. Лица гладкие, любознательные, с большеглазой благообразностью разумного существа.
Но не это главное. Лиза смотрела в лицо учителя… Поразительное… Похожее на лицо повзрослевшего папы… Говорящего голосом папы… Улыбнувшегося с прищуром, как всегда улыбается папа…
Не веря себе, курсантка прижала руки к груди, повернулась к лохматенькой девочке:
– Это… твой… дедушка? – звуки не складывались в слова, ломались, не поддавались.
– Вот еще! – капризная гостья неожиданно захихикала. – Это Аллан Роуз, он врач. А еще якшается с рыжими. Обучает письму и счету, как животных лечить, делать обувь. – И ножкой в легкой сандалии (сразу видно, что самодельной, с бечевками до колен) кокетливо покрутила.
– Аллан Роуз! – Лиза схватила мальчика за запястье и уперлась в зрачки округлившимися, полыхающими глазами: – Аллан Роуз! Вот он – мой дедушка!
– Откуда ты знаешь?
– Слушай! – Лизавета мешалась, захлебывалась, слова полились потоком: – Бабуля всю жизнь рассказывала: любимый погиб на «Гордом». Но зачем-то скрывала главное, не объясняла, кто он. А когда пиратов скрутили, когда мы пленных спасли, когда люди нам рассказали, кто живой, кого схоронили, не примчалась на встречу радостная, не сказала сыну: «Знакомься, это, Витенька, твой отец!» Или наоборот: «Нам некого больше ждать, его имя в траурном списке». Просто-напросто, стиснула зубы.
– И никто не спросил?
– Спросили! Она маме и папе что-то тайком от меня открыла. С тех пор они ходят хмурые, если думают, что никто со стороны не видит. А на людях всегда веселые. Мама папочку утешает, а мне, как всегда, ни слова, ничегошеньки не объясняют. Вроде, Боря, меня берегут. Это они так думают, а сами сильней расстраивают. И бабулю время не лечит – она второй раз не любила, дожидалась тридцать шесть лет! Вот я и улыбаюсь, и прыгаю, и исполняю, Боря, что душа ее пожелает. Лишь бы бабушку не огорчать и родителей не нервировать.
Ты подумай, Боря, бабуля придумывает фантастику, а сама за пределы Земли ни разу носу не высунула. Всю жизнь до дрожи боится космических путешествий. А теперь отправилась с нами – ей больно, страшно одной! Невыносимо, Боря, батарейки перегорели!
Бывает, такая радостная, обнимает меня, смеется, и вдруг – встает и уходит. Запирается в своей комнате, будто забивается в норку. И плачет. Я подходила и у дверей стояла, я слышала всхлипы, Борь.
Или до поздней ночи пропадает в студии-норке, монтирует, оформляет удивительные сюжеты. А когда мы все засыпаем, тихонько крадется в спальню. Избегает встречи за ужином и откровенных бесед вечером на веранде. Боится лицо показать, горюющее, безутешное.