Валерия Хелерманн – Смертельное Таро (страница 39)
«У мадам сильное кровотечение! Что с врачом? Прошло уже столько времени!»
Вжавшись всем телом в кресло, Пласид рвано дышал и слушал стук льдинок о крышу. Семнадцатое августа того года многим запомнилось сильнейшим ночным градом, побившим в домах стекла и попортившим на многих полях урожай. Но для месье де Фредёра это был день, когда он лишился и веры, и главной любви своей жизни.
В тот день он впервые молился. Просил на коленях, как только умел, сложив на груди трясущиеся от страха ладони. Вмиг он вспомнил всех ангелов, каких только знал. Христианских святых, апостолов, пресловутых отцов, сыновей и божественных духов. Пласид мысленно клялся, что отстроит за свой счет роскошную церковь, все состояние отпишет любому монастырю, только бы все обошлось.
Что творилось по приезде врача, мужчина уже не запомнил. Где‑то вдали, как сквозь пелену, стали хлопать дверьми, а толпа из слуг наконец поредела. И слова, что произнесла вошедшая в комнату Люси, Пласид не запомнил тоже. По одному ее лицу, впервые напуганному и красному от слез, он понял:
«Сказка закончилась».
Подойти к новорожденной он так и не нашел в себе сил. От одной встречи с доктором, вышедшим тихо из спальни, лицо хозяина дома повело болезненной судорогой. Внутри оборвалась последняя тонкая нить, на которой держалась его вера в судьбу. И в возможность прожить эту жизнь счастливым.
Свеча внутри погасла, в душе стало беспросветно темно. Уже не скрывая слез, Пласид вскочил тогда с кресла и закрылся ото всех в кабинете.
Он уснул за рабочим столом, уткнувшись в стопку с бумагами. Засыпал он долго, мучительно, все вздрагивая от чувства, что он падает в пропасть.
Пока сон его не стал крепким, месье де Фредёр все прокручивал в голове отдельные сцены. Как несколько дней назад он шнуровал Элизабет, не сумевшей нагнуться, ее прогулочные ботинки. Как еще до помолвки тайком он целовал ее за одним из деревьев в саду. И слушал счастливый, плохо скрываемый смех, пока в листве над их головами свистел ветер.
Отчаяние ползло от груди мужчины, как гангрена, и мешалось с той памятью, что хранили чресла, пальцы и губы. Пласиду не удавалось принять – женщина, которой он хотел посвятить всю свою жизнь, ушла из нее за жалких пару часов. Пласид засыпал, не прекращая уже спазматических, истративших все слезы рыданий, в тайной надежде выстрадать зараз всю свою боль.
Только к полудню на следующий день он отпер замок и дал столь очевидное распоряжение:
– Необходимо готовиться к похоронам.
На следующий день мадам забрала присланная церковью карета-катафалк. Сразу решили, что тело для прощальной церемонии обратно не привезут – нахождение новорожденной возле покойницы у многих вызвало суеверное опасение. А потому рано утром все слуги столпились на крыльце и около него. Пропустили, попятившись, двух мрачных мужчин с носилками. И любимую всеми умершую, чье лицо уже отдавало трупно-зеленым.
Во главе толпы слуг стояла Люси. Держалась она спокойно, едва не с армейской выправкой. С тем же лицом она провожала прежних господ – со старой четой де Фредёр она прощалась еще в начале работы. Тела она видела издали, толпясь средь камеристок в самом конце. А теперь хозяйку пронесли перед самым ее носом. Хозяйку, которой она пару лет назад отстирывала кровь с венчальной сорочки. И которой меняла платье, в котором та вчера почила.
Лишь после того, как под колесами зашумел гравий, Люси позволила себе выпустить на волю слезы. Месье де Фредёр наблюдал это из своего окна – попрощаться с женой он не вышел.
День похорон Пласид почти не запомнил. Одевался, садился в карету и трясся по кладбищенской дороге он, будто пьяный. Голоса и силуэты людей увязали для него в плотном ледяном мареве.
– Перед мессой вы можете попрощаться с супругой, месье, – тихо шепнул ему нанятый организатор похорон. – Священник прибудет позже. Сейчас у вас есть возможность побыть наедине или пригласить еще несколько близ…
Не дослушав седовласого мужчину в цилиндре, месье де Фредёр в одиночку направился в храм. Уже на ступеньках вдовец обернулся и увидел внизу десятки смутно знакомых людей. Кто‑то прикрывался от солнца брошюрами, кто‑то смахивал выступающий пот. Процессия старалась держать траурный вид, но получалось у многих прескверно.
Мужчина в цилиндре открыл ему дверь. И когда Пласид уже вошел, за спиной он услышал: «Мои соболезнования».
В церкви стоял полумрак. Солнечный свет попадал лишь на некоторые скамьи, пустующий вид которых еще сильнее давил месье де Фредёру на грудь. Воздух был душным и застоявшимся, от дыма церковных свечей кружилась голова.
Превозмогая себя шаг за шагом, Пласид подошел к гробу ближе, но едва не свалился, стоило в него заглянуть.
Ведь в гробу – Элизабет. Его Элизабет, в смерть которой он был еще не в силах поверить, лицо которой ему не по силам теперь было узнать. Мужчина метался взглядом по бледным губам и обтянутым кожей скулам. Впавшим глазам, зеленовато-желтому лбу и лежащим накрест рукам, в которые была вложена лилия. Ладонь Лизетт Пласид накрыл своею и сжал – некогда мягкая кисть оказалась холодной и жесткой.
«Почему именно я? – спрашивала иногда Элизабет, пока он, лежа у нее на коленях, любовался ее изящным лицом. – Ты мог выбрать из стольких завидных невест, почему я?»
И раз за разом Пласид признавался в любви. Шептал о ней быстро, с апломбом, словно то был горячечный бред. О том, что влюбился в Лизетт с первого взгляда и на других дам смотреть уж не мог. Что теперь его жизнь похожа на сон.
А сам не мог оторвать от этой девушки взгляд. От пушистых ресниц и искрящихся зеленью глаз. Гладил ее по щеке, мягкой и нежной, словно велюр. Элизабет улыбалась. Пласид же не знал, за какие заслуги ему так повезло.
– Почему именно я, дорогая? – просипел он едва слышно и рухнул на ближайшую скамью.
Согнувшись вдвое, месье де Фредёр затрясся в рыданиях. Стиснув до боли зубы, он пытался вспомнить прежнее лицо Элизабет. И не мог. Судорожно он воссоздавал в голове десятки картин: как перед священником они стоят у венчального алтаря, как он просыпается и впервые видит Лизетт на подушке рядом с собой. Но сейчас в каждой из этих сцен он видел лежащий в гробу труп.
Пламя свечей вяло покачивалось, а мужчина все не мог найти в себе силы встать и вновь подойти к усопшей жене. Наконец в здание проскользнул гробовщик и сообщил, что пора начать мессу. Он встал подле скамьи, не решаясь ни предпринять что‑либо без согласия вдовца, ни даже к нему подойти.
Месье де Фредёр протер мокрое от слез лицо.
– Тогда можете закрыть гроб, месье. Более медлить будет невежливо.
Постепенно храм наполнился людьми, вышел священник в сутане. Гроб перед ним уже накрыли черным кружевным покрывалом. Пласид с трудом встал, кто‑то сунул ему в руку брошюру, и мир вокруг него вновь утонул в пустоте.
Он помнил, как торжественно прощался с женой, но слов своих будто не слышал. Медленно он ворочал языком, налитым свинцом; сердце глухо стучало где‑то в области печени. Ему хотелось упасть, дав волю слезам, на деревянную крышку гроба, чтобы уйти вместе с ним куда‑то глубоко под землю. Но Пласид продолжал стоять на ногах.
На словах священнослужителя месье де Фредёру стало совсем нестерпимо. Гости поднялись и кротко, с выверенным усердием открыли свои брошюры. Дамы протирали редкие слезы и с выражением поднимали взгляд к потолку. Звучали все чисто, ни один из голосов не дрогнул. А Пласида трясло от мысли, насколько привычно всем отыгрывать скорбь.
Когда все пропели «Requiem aeternam dona ei Domine…» [54], Пласид ощутил, как по щекам его заструились слезы.
Прямо под звуки молитвы он встал. В его горле все клокотало. В последний раз он обвел собравшихся взглядом. И, слегка пошатнувшись, побежал к выходу. Он убегал от душащего запаха и от гостей, слишком нарядных для похорон. От тихого священнослужителя и бронзового распятия.
От покойной жены, чье тело навеки укрыто в обитом металлом гробу.
Двери за ним захлопнулись, и мужчина зажмурился.
До полудня было еще далеко, и свет оттого пронзительно бил в глаза. Воскресное утро – расслабленно-свежее, природа тускнела в преддверии осени. Пейзажи вбирали в себя ее желтовато-зеленую сырость.
– Что с вами?
Пласид занес над ступенькой ногу и замер. Голос был незнакомый. Обладатель его стоял в тени раскидистого орешника, однако лица месье де Фредёр не мог рассмотреть.
– У меня лишь закружилась голова и потому пришлось выйти на улицу. – Пласид торопливо спустился и громко прокашлялся. – Месье де Фредёр, чем обязан?
– Мой отец – владелец ритуальной конторы, которая устроила эти похороны. Сейчас он внутри с остальными, а я ему тут якобы помогаю. – Незнакомец вяло подошел к новоиспечённому вдовцу. – Мое имя Леонард. Приятно познакомиться, месье.
Руку с тонкими узловатыми пальцами протянул юноша лет шестнадцати. Худой, неестественно бледный, он походил на больного или же раненого, потерявшего много крови. Глаза его были ввалившимися и темными. Взгляд их ничего не выражал. Еще никогда ранее Пласид не встречал молодых людей с лицом столь безжизненным и мертвенно-равнодушным. На миг ему стало не по себе.
Однако они пожали руки.
– Позвольте поинтересоваться, отчего вы тогда не сопровождаете своего отца во время мессы?