Валерия Державина – Русский кот (страница 2)

В самолете обычно: душно, нервно, белые пластиковые стены давят на тебя, кроссовки вдруг становятся тесными, одежда жмет, люди своими руками, ногами, валиками жира с бедер и талии нарушают твои границы.

– Чья это ручная кладь? Я спрашиваю, чья это ручная кладь? – возмущенно чеканит невысокая женщина красным вопрошающим ртом. Ей, очевидно, тоже давит, но не одежда, а чувство несправедливости: кто-то, предусмотрительно пожелавший остаться неизвестным, плотно утрамбовал полку над ее сиденьем своими вещами.

– Ну это просто вообще! – в беспомощной ярости заключает она.

В Мюнхен я лечу на встречу со своим мужем, который гостит там у приятеля. Затем наш путь проходит через Италию, Францию в финальную точку – Испанию, куда я еду работать по приглашению моей подружки Лики. Хотя изначально я планировала ехать в Италию учиться, но мне отказали в визе – об этом я расскажу подробнее чуть позже.

Пожить и поучиться за границей было мечтой детства. Особенно сильным это желание становилось зимой. Серые лица, жидкая грязь, черная пыль, холодотемень, снег, иглами впивающийся в кожу, онемевшие пальцы в перчатках – от климата я была не в восторге. Еще эти чудовищно жестокие американские фильмы, унижающая елка до потолка. А эти рождественские ярмарки и магазины игрушек? Не лучшая история, когда тебе семь, ты живешь с бабушкой в хрущевке и у тебя нет не то что своей комнаты, но даже своей постели. Этот сквозняк из щелей деревянных рам, вечное больное горло, запах щей – это так не похоже на картинку из телевизора, но я не завидовала, нет, я спасалась мыслью о том, что такие фильмы снимают в павильоне, что это не реальность. Щи еще эти, ненавижу. Знала бы я, что через некоторое время мы с Сашей будем обыскивать город за две тысячи километров в поисках привычных блюд, а улица Чехова, расположенная в другой стране, будет одной из немногих моих отдушин в следующие полтора года. Но сейчас я с энтузиазмом смотрю в будущее.

Самолет шумит сильнее, мы покидаем Стамбул, следующая остановка – Мюнхен.

У меня есть техника по преодолению дискомфорта в полете: я включаю в наушниках что-нибудь жизнеутверждающее, даже агрессивное. Чтобы это дало понять мирозданию, что это не я должна бояться полета, а полет меня. Ну, то есть энергии, заключенной в этой рок-звезде (во мне). Такое метафизическое рассуждение, неважно.

Потом у меня будет еще пара часов, чтобы почувствовать себя писательницей: такое у меня новое хобби. Это логично, потому что первым осознанным объектом зависти в моей жизни были именно писатели.

Я люблю разглагольствовать о том, что за всю свою жизнь завидовала всего пару-тройку раз. Во-первых, это возвышает меня над теми, кто нет-нет, да и позавидует коллеге или подружке по мелочи. Во-вторых, люблю дополнительно пояснить, кому именно я завидую, чтобы все поняли, что перед ними человек высокого духовного полета.

Так вот, первый укол я почувствовала лет в одиннадцать. Это не была зависть в полном смысле слова, я читала детские фантастические книжки и чувствовала восхищение со щемящим «почему они, а не я». Ну да, все-таки зависть.

По-настоящему же болезненный укол я почувствовала, когда мне было около шестнадцати. Я пришла в кинотеатр смотреть «Интерстеллар». Вот там меня просто расплющило по креслу, не помню, как пережила титры. Страдала два дня из-за того, что одни люди «вон че», а другие – бездари вроде меня.

В третий раз это случилось не так давно из-за моей подружки Маши. Она посоветовала мне роман в жанре фэнтези, чтобы отвлечься от ковида, так сказать, «занырнуть в книгу». Но тут уже зависти было не так легко до меня добраться. Я читала книгу с мыслью: «Такое реально сделать самой». То есть благоговейный трепет перед мастерством популярных писателей меня покинул.

Идея стать писательницей казалась мне беспроигрышной. Ты успешный писатель – отлично. Не получается? Что ж, разыгрываешь карту непризнанного гения, и неважно, кто что по этому поводу думает.

Писательство не было первым серьезным желанием реализоваться. Я училась на кондитера, полтора сезона играла в гольф (говорят, там можно прославиться даже в тридцать), сменила четыре профессии. На последней работе в известной IT-компании предполагалось, что мы с командой единомышленников будем создавать будущее по будням с 10:00 до 19:00 с часовым перерывом на обед. И поначалу так и было: меня увлекала эта дорога от младшего к ведущему специалисту, да и сама работа нравилась – я проектировала образовательные программы для IT-специалистов.

Но еще больше мне нравилась принадлежность к людям, которые знают, что делают, хотя бы восемь часов в день. Это даже помогало моему личному счастью, но недолго: эффект сравним разве что с браком. Эйфория и от того, и от другого длится год-два, не больше, это вроде научный факт, там что-то связано с гормонами.

После того как в один из дней мне пришло сообщение: «Можешь сейчас подключиться ко встрече?» во время поглощения обеденного бутерброда над клавиатурой (отвечала на рабочие сообщения), я уволилась. Проработала там три года.

Моя бабушка говорила о людях подобного склада: «В поле ветер, в жопе дым». Но некая дама-социолог придумала термин поизящнее: «люди-сканеры» – те, кто как бы сканирует кучу сфер и в итоге остается у разбитого корыта. Лекарства от этого я пока не придумала, поэтому кручусь как флюгер.

Идею писательства, как и любое новое увлечение, я восприняла с энтузиазмом. Даже припомнила какую-то историю из детства, когда клеила книгу из альбомных листов A4. Так и написала на ней: «Книга», а старшая девочка попросила посмотреть и криво вывела на ней «жизни» – под мои крики. Хотела стать писательницей с детства, получается.

На сегодняшний день я написала половину романа про желтоглазых русалок, змееоких гидр и прочих созданий, но продолжать его не спешу, потому что когда перечитываю – от инфаркта в приступе стыда спасает только то, что в этом литературном труде не поет никакой минерал. Но в тот момент я была преисполнена восторга от своей задумки, и дала почитать первую главу подруге Маше.

– Я надеюсь, что подруга главной героини не полностью списана с меня… Потому что вот эта, знаешь ли… ее наивность раздражает! Я бы не сказала, что я наивная. Я бы, конечно, не имела всего того, что у меня есть, к двадцати семи годам, если бы была совсем как она. Может быть, такой, как она, я была в пятнадцать… – Маша рецензировала голосовым сообщением, гордясь тем, что она имеет к двадцати семи годам, а гордиться было чем: карьерой в журналистике, финансовой помощью родителям, родственникам, кошкам и много кому еще.

В тот год мы снимали небольшую квартиру недалеко от центра Москвы, она была тихой и пахла солнечным теплом, а я ходила кругами по комнате и держала телефон возле уха. Зашла в ванную: надо помыть раковину.

– Ну, ей семнадцать! Переборщила, думаешь?

– Ну-у-у…

– Ну списана она не полностью. Никто не сможет списать человека один в один, даже если этот человек – ты сам.

– Слушай, ну мне понравилась глава…

– Не ври, даже мне она не понравилась, – одной рукой записываю голосовое, второй тру белую раковину желтой губкой.

– Протестую! Ты – одна из самых талантливых женщин, что меня окружают!

– Да, но не настолько талантлива, как те, которые пишут рассказы про смерть и страдания. Вот они талантливы по-настоящему, наверное. Чертовы чернушники, конъюнктурщики или кто они… – это я про свой опыт посещения литературных курсов, где ментор отмечал только рассказы про страдания и смерть.

– Те, кто пишет про смерть и страдания, опираются на смерть и страдания, а ты опираешься на свет! Это меня всегда в тебе восхищало. Ты находишь свет во всем. Это настоящая сила!

Неприятная горечь растеклась под языком, раковина засияла чистотой. Маша продолжала:

– Блин, мы живем в России! У нас коллективный код – страдание! Что больше всего меня бесит. Не поддаваться этой фигне – это огромная сила! Радоваться, несмотря на все, – это сила. Твоя сила в том, что ты не сдаешься, ищешь и идешь вперед.

Хорошо, пусть Маша думает обо мне так, какими бы странными ни были ее фантазии. Странная она все-таки.

Захожу в комнату, смотрю на паутинку собачьей шерсти, покрывающей желтый паркет-елочку. Надо вычесать Вилли. Саша, сидящий за столом, поворачивает голову:

– Ты в ванной была? А что такая красная? У тебя расстройство, что ли?

Взяла щетку с комода, села на пол, чешу. Ответила, что не понимаю смысла жизни. Все равно выше головы не прыгнешь, а каждую минуту каждого дня осознавать свое ничтожество – то еще удовольствие. Для людей нашего круга есть только одна роль и одно предназначение – работать, а конец для всех один – драматический. Как в тех самых рассказах про смерть, которые я ненавижу. «Все плохо, но расходиться некуда»? Бред. Особенно сейчас, когда очень хотелось бы посмотреть на жизнь любящими глазами, но пока нет такой возможности.

Взглянула в зеркало шкафа: лицо и правда красное, как помидор. Слезы капают на собаку.

Саша сидит в кресле сдержанно и уверенно, ничего не говорит, и это странно: обычно ему есть что сказать. Признаться, я даже устаю временами от его болтовни. Я сижу на полу и чувствую, что мир вокруг меня не живой – он как алгоритм. Да и я как алгоритм: двигаюсь по заданной функции без возможности изменить траекторию.