Валерия Беляева – И ДЛИЛОСЬ, И ДЛИЛОСЬ, И ДЛИЛОСЬ, СЧАСТЬЕ (страница 1)
И ДЛИЛОСЬ, И ДЛИЛОСЬ, И ДЛИЛОСЬ, СЧАСТЬЕ
Глава 1 : дом где пахло корицей
Дом, где пахло корицей
Часть 1: Прибытие света
Мир родился 7 марта 1997 года в 4:17 утра. Не Вселенная, конечно, не галактика – мир одной-единственной девочки. Он вспыхнул первым криком в родзале городской больницы Бережка, окрасился в теплые тона лампы над столиком педиатра и навсегда закружился вокруг оси – рыжеволосой, веснушчатой, с серо-зелеными глазами цвета мартовской капели.
Ее звали Агата. Это имя выбрал дед, Николай Степанович, прошедший войну и знавший цену тихим, прочным вещам. «Агат – камень прочный, многослойный, с целой вселенной внутри, – сказал он, глядя на завернутую в розовый конверт внучку. – Пусть будет Агатой. Вынесет все».
Родители, Лиза и Матвей, просто смотрели и плакали. От счастья, от усталости, от осознания того, что теперь все будет по-другому и лучше. Они были молоды, влюблены и только год как переехали в Бережок, в доставшийся от деда дом с синими ставнями.
Дом стоял на окраине, где улица Сосновая плавно перетекала в лесную тропинку. Деревянный, немного покосившийся, но крепкий, с широким крыльцом, на ступеньках которого летом грелись на солнце три кота разной степени пушистости. Главным был старый Мурмин, полосатый увалень, считавший себя полноправным хозяином.
Утро в доме 7 по улице Сосновой всегда начиналось с запаха. Еще до того, как первые лучи солнца пробивались сквозь занавески в спальне Агаты, по всему дому стелился теплый, сладковатый, невероятно уютный аромат корицы. Лиза пекла булочки. Каждый день. Это был ее ритуал, ее молитва, ее способ сказать семье: «Все хорошо. Я здесь. День начинается».
Матвей, учитель истории в местной школе, просыпался вторым. Он тихо спускался вниз, обнимал Лизу сзади, целовал в шею под собранными в пучок светлыми волосами и говорил одно и то же: «Пахнет счастьем». Потом шел в комнату Агаты, если та еще спала, и просто стоял у кроватки, глядя, как она сопит, уткнувшись носиком в плюшевого зайца. Если же дочь уже бодрствовала и агукала, он брал ее на руки, подносил к окну и шептал на ухо: «Смотри, Агаточка, наш мир. Твой мир. Он ждал тебя».
А потом в столовой собирались за большим дубовым столом, который когда-то сколотил сам дед Николай. Подавались булочки с корицей, парное молоко от соседской коровы Зорьки, мед в глиняной кружке. Дед Николай, уже тогда седой как лунь, но с прямым, как у молодого, станом, рассказывал истории.
Они были не совсем сказками. Скорее, мифами о самом доме, о дворе, о лесе за калиткой.
«Видишь вон тот сучок на яблоне, Агатка? – спрашивал он, указывая пальцем с кривым, давно не разгибающимся суставом. – Это не сучок. Это спящая русалка. Она пришла сюда сто лет назад, устала и уснула. А проснется, когда в доме родится девочка с рыжими волосами и добрым сердцем. Кажется, пора ей просыпаться».
Или:
«Речка наша, Светлая, она не просто течет. Она помнит. Каждую улыбку, каждую слезинку, что в нее упали. И шепчет их на перекатах тем, кто умеет слушать. Научишься слушать – она тебе все истории наши расскажет».
Агата слушала, разинув рот, а потом бежала в сад – проверять, не проснулась ли русалка, или к речке – пытаться услышать шепот в плеске воды. Мир вокруг нее был живым, одушевленным, полным тайн и обещаний. Каждый день – открытие.
Вот полка в гостиной, где книги, по словам деда, «перешептываются по ночам, делятся сюжетами». Агата ставила ухо к корешкам, пытаясь уловить шорох страниц, которого, конечно, не было. Но она была уверена – он есть. Просто нужно верить.
Вот сад. Главная его жительница – яблоня Антоновка, посаженная в день свадьбы деда и бабушки, которой Агата не застала. Одна ветка у нее склонилась к земле так низко и удобно, что Матвей привязал к ней автомобильную покрышку – получились качели. «Она специально для тебя склонилась, – говорил дед. – Деревья чувствуют, где нужна радость».
Агата качалась часами. Вверх – к небу, где плыли облака в форме драконов и кораблей. Вниз – к земле, усыпанной одуванчиками. Она пела песни, которые сама же и сочиняла, бессвязные, но мелодичные. А яблоня, казалось, слушала, шелестя листьями в такт.
Речка Светлая была границей и одновременно центром мира. Неширокая, с песчаным дном и холодной, кристально прозрачной водой. «Она видит тебя насквозь, – предупреждал дед. – Прямо до самых тайных мыслей. Так что думай о хорошем, когда входишь».
Агата заходила босиком, смеясь от щекотки мелкой гальки под ступнями. Вода обнимала ее щиколотки, потом колени. Она смотрела вглубь, на солнечные зайчики, танцующие на дне, и старалась думать только о радости: о булочках с корицей, о папиных объятиях, о сказках деда. Ей казалось, что речка светлеет от этих мыслей.
А вечером, ровно в пять, на крыльцо выходил Мурмин. Неторопливо, с достоинством короля, восходил на свой трон – старую плетеную качалку – и требовал внимания. Агата садилась рядом, и кот, урча подобному далекому трактору, забирался к ней на колени. Дед говорил, что Мурмин каждый вечер рассказывает историю прошедшего дня. Нужно только положить руку ему на спину и слушать вибрацию.
Агата слушала. И ей чудилось, что в этом мурлыканье действительно есть рассказ: о пролетевшей бабочке, о закатном солнце, о тени от яблони, проползшей по траве. Она отвечала коту, рассказывала о своем дне. И так, в тихом диалоге, день заканчивался.
Ночь в доме с синими ставнями была тихой и безопасной. Родители читали в гостиной, дед что-то мастерил в сарае. Агата засыпала под скрип половиц, под отдаленный лай соседской собаки, под шепот, который, как она знала, вели книги на полке. Ее сны были цветными и легкими. Иногда ей снилось, что она летает над Бережком, видит сверху свой дом, речку, лес, и все это сияет, как драгоценный камень в оправе из темноты.
Так прошли первые шесть лет. Шесть лет абсолютного, безоговорочного, сотканного из любви и маленьких чудес счастья. Шесть лет, за которые Агата выучила язык своего мира: язык запаха корицы, язык шелеста яблоневых листьев, язык мурлыканья, язык звезд, на которые учил смотреть дед.
«Видишь, вон та, самая яркая? – спрашивал он, укутывая ее пледом на крыльце в ясные августовские ночи. – Это твоя звезда, Агаточка. Она зажглась, когда ты родилась. И будет светить на тебя всегда, куда бы ты ни пошла. Просто ищи ее. И помни – она смотрит на тебя. Всегда».
Агата искала. И находила. И верила. Потому что в ее мире все были правдивы: и дед, и родители, и кот, и яблоня, и русалка в сучке, и речка, помнящая каждую улыбку. Ее мир был совершенен. Он был домом в самом глубоком смысле слова – местом, откуда не хочется уходить, куда всегда хочется вернуться, где тебя любят просто за то, что ты есть.
Она не знала, что такое боль. Не знала, что такое потеря. Не знала, что мир может быть хрупким, как тончайший фарфор, и что иногда достаточно одного неловкого движения, одного мига, чтобы он разлетелся на осколки, которые уже никогда не сложить в прежнюю, идеальную картину.
Но это знание придет позже. Пока же – булочки с корицей, сказки деда, качели под яблоней, мурлыканье кота на веранде и звезда, которая смотрела на нее с неба, обещая вечную защиту.
Мир был молод, светел и казался бесконечным. Как и ее счастье.
Часть 2: Первая тропинка во внешний мир
Седьмой год жизни Агаты ознаменовался двумя событиями, которые в ее детском сознании были равны по масштабу открытию новых земель. Первое – она наконец-то достала до дверной ручки в прихожей, не подставляя табурет. Второе – ей купили велосипед. Не трехколесную каталку, а настоящий, двухколесный, с блестящим синим корпусом, звонком и корзинкой спереди.
Обучение езде стало семейным предприятием. Матвей бежал сзади, держа за седло, Лиза махала с крыльца, а дед Николай давал стратегические указания с лавочки под яблоней: «Руль крепче, Агатка! Не на кочки смотри, а вперед, куда едешь! Мир от тебя не убежит, успеешь рассмотреть!»
Падала она, конечно. Разбивала коленки. Однажды даже заплакала – не от боли, а от досады, когда не смогла с первого раза объехать лужу после дождя. Матвей поднимал ее, отряхивал, совал в рот кусочек домашней карамели, которую делала Лиза, и говорил: «Падать не стыдно. Стыдно – не пытаться снова. Смотри, даже Мурмин падает иногда с забора, когда зазевается. И ничего, отряхнулся – и снова царь».
На десятый день тренировок случилось чудо. Матвей, как обычно, бежал сзади, тяжело дыша. Агата крутила педали, вся в напряжении, смотрела прямо перед собой на расстилающуюся улицу. И вдруг поняла, что папины шахи стали тише, а потом и вовсе затихли. Она ехала одна. Сама. Равновесие держалось, велосипед послушно катился вперед. Обернуться боялась – вдруг потеряет равновесие. Но сзади раздался смех – сначала папы, потом мамы, выбежавшей на улицу, потом деда.
«Полетела, наша птаха! Полетела!» – кричал дед, стуча палкой по земле.
Агата остановилась, аккуратно спустив ногу на землю. И только тогда обернулась. Матвей стоял в двадцати метрах, руки в боки, улыбаясь так широко, что, казалось, вот-вот лопнут щеки. Потом он подошел, подхватил ее на руки, закружил, а она смеялась, смеялась, чувствуя, как ветер, созданный этим вращением, забирается ей под рыжие кудри.