Валерия Ангелос – Ты моя одержимость (страница 38)

Я часто рожи начищал. Под кайфом. Разбивал кулаки в кровь и ни черта не помнил. Когда сцепился? С кем? Но я бился с мужиками. С такими же отмороженными ублюдками как я сам.

Наркота стирает границы. Тупо этому удивляться. Я заигрался, сам не понял, что пробил дно.

И все равно не могу представить. Не выходит. Хоть сдохни.

Ударить женщину. Девушку. Девочку. Такую маленькую, хрупкую, совсем юную. Она же как из фарфора вся, как из другого мира пришла. Нереальная. Фантастическая. Огнище. В каждом ее жесте, во взгляде. Даже там, на тех фотках, где ей стукнуло девятнадцать.

Разве мог я врезать ей по лицу? Переломать кости? Прижигать кожу сигаретами? Рвать на куски? Вбивать хер, раздирая до крови?

Гребануться. Долбануться.

Блять. Нет. Никогда.

Даже самый лютый зверь не посмел бы такое с ней сотворить. Даже самый конченный урод на свете ни рискнул бы изуродовать ее красоту. Тут нужен гнилой червь вроде моего папаши. Или просто... я сам? Без резьбы, угнавший по бездорожью в полный отрыв.

- Я полагаю, гипнозу подаются все, - продолжает профессор. - Однако необходимо найти правильный рычаг. Для каждого свой подход.

Резник перебрасывает пистолет из одной руки в другую. Играется. А потом направляет дуло на Розенфельда.

- Тебе лучше поторопиться, дедуля. Видишь? Мы теряем терпение. И время. Мой друг хочет, чтобы ты зарылся в его башку и вытянул нужную инфу. Сейчас. У нас нет пары месяцев на поиски, а у тебя скоро не будет мозгов. Достаточно одного выстрела.

- Вас когда-нибудь пытались подвергнуть воздействию гипноза? - профессор бледнеет, но старается скрыть страх.

- Нет,-отвечаюя.

А потом вспоминаю Генерала. То, как он смотрел на меня. Прямо. Безотрывно. Без чувств, без эмоций. Охренеть. Он всерьез пытался крутить мою волю вокруг своего кулака?

- Может и да, - прибавляю с раздражением. - Какое это на хрен имеет значение?

- Ваша стойкость перед воздействием довольно значительная, - Розенфельд прочищает горло. - Вам придется расслабиться и впустить меня, дать разрешение изучить вашу память.

- Ты реально ему заплатишь? - ухмыляется Резник. - Без обид, Тимур, но это ебаный пиздец. Я и то могу сыграть мозгоправа лучше.

- Боюсь, вы сами не хотите вспоминать прошлое, - заявляет Розенфельд.

- Ой все, сейчас разрыдаюсь...

- Заткнись, Глеб.

Профессор охренеть как прав. Я не хочу вспоминать. Ни сейчас, ни завтра. Никогда. Но я должен. Пусть даже его слова звучат как пафосная мутотень. Я должен это попробовать.

Расслабиться. Впустить в память. Вырвать оттуда нужные кадры.

- Давайте еще раз, - говорю я.

Сверкающая дрянь колыхается перед моими глазами будто маятник. Взад-вперед. Или по кругу? В какой-то момент комната плывет. Растекается вязкими кляксами. Тугие удары пульса оглушают.

Профессор говорит. Много. Долго. Монотонно. А я ни черта не разбираю.

Это оно? Все получается?

+++

- Как тебя зовут? - спрашивает девчонка, зажатая у барной стойки.

Хрен знает. Не помню. В глаза ее шальные смотрю и слабо соображаю. Такой голод внутри просыпается, будто пару лет никого не трахал. Горячая малышка. Горячая и обдолбанная. Не выношу, если девка под наркотой. Не стоит на таких. Но эта... она чистая. Пахнет так. Выглядит. И пусть взгляд мутный, сразу понятно, не сама дури нажралась. Накачали. Хотели сделать посговорчивее, чтобы сама не помнила, как раздвинула ноги и на член запрыгнула.

Она интересная. Странная. Как будто не из этого места. Как будто вообще не должна быть здесь. И дьявол, до чего же хочется ее отсюда забрать, выкрасть, спрятать ото всех. Для себя одного держать. Запереть в берлоге и никуда не выпускать.

Что за маньячные мысли?

Поржать бы сейчас. С самого себя. А не тянет.

Она смотрит на меня так, будто спрашивает что-то важное. Прищуривает глаза. Стоп, точно! Был вопрос про имя. Надо нам поближе познакомиться.

-Татарин.

Я пробую ее губы на вкус. Накрываю ртом и сминаю. Срываю цветок. Она вся как из лепестков сделана. Нежных. Бархатных. Шелковистых. Я проталкиваю язык вперед, глохну от собственного рычания.

Вкусная. Одурительная. И плевать, что целоваться совсем не умеет. Я это не сразу замечаю. Я вообще ни хрена не замечаю, пока вламываюсь в эту тягучую и сладкую глубину. Пью и напиться не могу. Никакая наркота с таким не сравнится.

Остро. Жарко. Как по грани иду. Как по лезвию. Оторваться нереально.

Я сжимаю ее зад, притягиваю вплотную к себе, вбиваю в бедра. Хер стоит колом, яйца поджимаются.

Обалдеть. Я что, кончу просто от того, как целую ее?

Девчонка дергается. Вздрагивает, будто выходит из оцепенения, и начинает извиваться как бешеная кошка. Когтями по моим рукам проходится, вопит прямо в мой рот.

Ну и дикарка. Валяй. Продолжай. Думаешь, меня это тормознет? Пробуешь вырваться, но только сильнее трешься о раздутый от похоти член.

Она обмякает, когда я чуть прикусываю ее нижнюю губу. Вылизываю и всасываю. Трахаю языком.

А потом девчонка взвивается. Рвется на волю как бешеная.

Ха, вот наивная. Куда ты денешься? Найду. Выслежу и завалю. Я свое никогда не отпускаю, а ты моя. Да. Привыкай. Только так и будет.

Расслабляется. Больше не трепыхается.

Поплыла. А как иначе? Я ее сегодня затрахаю. Плевать, что под кайфом. Потом очнется от наркоты - повторим.

Она смыкает зубы. Сучка кусает меня. Жестко. До крови. Вгрызается и стучит кулаками по груди.

Я хохочу. Охренеть. Крутой поворот.

- Ты чокнутый? - девчонка брови гнет и продолжает забавно мурлыкать. - Разве тебе не больно?

Я склоняюсь и слизываю свою кровь с ее губ, не могу остановиться, пока не забираю языком последнюю каплю. А девочка обалдевает, уже и не дергается, только хлопает ресницами и глаза округляет.

- Я куплю тебе новую жизнь, лишь бы ты была только моей, - говорю нараспев. - Я к ногам твоим брошу весь свет, ничего не жалея тебе.

Дворовая песня. Я так язык учил. Слушал и запоминал. Ну не над книжками же торчать. По ходу схватывал и разбирался. Эту вот песню часто под гитару затягивали. Цепляло в ней что-то, хотя если посудить, там тупо сопли размазаны, не моя тема.

- Отстань, - бросает девчонка.

- Хочешь сердце? Я сердце отдам, - шепчу в ее разомкнутые губы. - Хочешь душу? И душу продам. Если крови захочешь, то пей. Для тебя ничего мне не жаль.

- Придурок!

Она упирается в мою грудь ладонями. Разъяренная. Взъерошенная. А я могу думать только о том, какое у нее будет лицо, когда я вгоню в нее член и заставлю кончать. Хочется увидеть эти глаза по- настоящему. Зеленые. Невозможные.

Ведьма. Что вытворяет? Как?

- Может быть, я стою на краю, - жадно пью ее сбитое дыхание. - Может быть, значит это судьба. Все, что хочешь. Все для тебя.

Она застывает, а потом отворачивается.

Нет, так не пойдет. Я обхватываю ее подбородок всей пятерней, заставляю снова повернуть голову и смотреть в мои глаза. Я хочу видеть ее. Всю. Не здесь.

- Прекрати, - шипит. - Хватит уже меня лапать. Отвали сейчас же! Гад. Ненавижу. Ненавижу тебя. Понял?! Ты не должен был меня целовать.

- Почему?

- Потому что я тебя не люблю, - выплевывает.

- Ну и плевать, - хмыкаю и забиваю на то, как эта хлесткая фраза царапнула. - Какая разница с кем лизаться?

- Может быть и нет разницы, если ты привык целовать всех подряд, - стрекочет с гневом, окатывает раздражением. - А у меня это самый первый раз и... не важно. Пусти, больной урод. Ты оглох? Пусти!