Валерия Ангелос – Любовь Дикого (страница 46)
Рано благодарить, Катя. Поздравлять еще не начал.
Вижу, накрасилась она. Не как обычно. Глаза подвела ярче. Губы. И прическа другая. Волосы распущены. Пряди подкручены. Уложено так… красиво.
И она сама. Красивая. Всегда такая. Но сегодня — особенно. Даже одета. Хуй как это объяснить, наряд деловой, эффектный, только блять, тянет с нее эти тряпки к херам сорвать.
И для кого все это?
Блядь.
Пару дней без присмотра оставил. Пока свои вопросы решал. И то — приглядывал. Совсем из виду не выпускал. А она смотрю от рук отбилась.
Для кого прихорашивалась?
— Отойди, пожалуйста, — говорит сухо. — Ты мешаешь мне машину открыть.
— На моей поедем.
Молчит.
— Давай.
Хочу букеты из рук у нее забрать.
— На заднее сиденье положу, — прибавляю.
— Нет, — головой качает. — Не нужно.
— Кать…
— Никуда с тобой не поеду.
Ебануться.
— Поедешь, — в глаза ей смотрю. — Нам поговорить надо.
— О чем? — бровь приподнимает.
Да найдется о чем, блять. О том, что твои распущенные волосы только для меня. И ноги эти. Юбку могла бы надеть и подлиннее. А вообще, нехуй выебываться.
Вся ты моя, Катя. Моя! И хер ты теперь отвертишься.
Многое бы ей сказать. И показать. Но она пахнет так, что меня из реальности вырубает. Ароматная. Вкуснючая.
— Ага, наговорились уже, — заявляет и опять головой мотает. — Нет, Демьян, никуда с тобой не поеду.
Упертая пиздец.
Ну и похуй.
Я тоже упертый.
— Демьян?
Хватаю ее за плечо. Рывком притягиваю вплотную. С шумом воздух втягиваю. Пропитаться бы ею насквозь. И собой ее пропитать.
— Пусти, — шипит и возмущается. — Да что ты…
Когда злится, еще вкуснее пахнет.
— Пойдем, — говорю.
— Нет!
— Что — нет? — скалюсь. — Все равно тебя заберу.
— Мне домой нужно, — бросает, рукой дергает. — К родителям. Сегодня отмечаем, поэтому…
— Ты на выходных с родителями отмечаешь.
Глаза у нее распахиваются. Но это ненадолго. Потом выражение меняется. Она быстро понимает, что от меня нихуя не скрыть.
— На даче, — продолжаю. — Шашлыки.
Губы поджимает.
Недовольная, пиздец. И как увидела меня вообще сразу стала дерганная. Не улыбается, не светится.
Надо это исправлять.
— Вместе к твоим родителям поедем, — говорю.
— Ну нет, — выдает. — Хватит.
Подталкиваю ее к своей машине. Мягко. Собираюсь еще раз спокойно объяснить, что нихуя она от меня не сбежит, особенно в такой день.
— Вы что себе позволяете? — доносится сбоку.
Перехватываю взгляд Кати. В сторону. Встревоженный. Взволнованный. И то, как губы ее подрагивают тоже замечаю.
— Отпустите Екатерину Олеговну, — голос звучит громче.
Поворачиваюсь.
Чего, блядь?
— Руки от нее уберите, — твердо заявляет уебан.
Очкарик какой-то. В руках коробку держит. Большую, перевязанную бантом. И букет. Еще один, сука, букет.
На Катю снова смотрю.
Знает его. Сразу понятно было. И по ходу хорошо знает. Раз волнуется, прямо переживает за этого охуевшего долбоеба.
— Ты вообще кто? — оскаливаюсь.
— Руки уберите, — повторяет он. — Вы не видите, что ей больно?
Ладно.
Руки и правда стоит убрать. Не могу же я и Катю держать, и этого очкарика пиздить. Откуда этот ущербный взялся?
Очкарик шагает вперед.
Ну пиздануться.
Будто закрыть Катю собой хочет. Он реально такой тупой? Или просто в конец охеревший?
— Ты кто? — бросаю опять.
— Это вы кто, чтобы так с ней обращаться? — прикладывает.
— Кто надо! — рявкаю.
А может он не такой уж и ущербный. Ростом как я. Крепкий. Вот поэтому и не мешает ему ребра пересчитать. Зубы, блять, подправить.
— Вот, — вдруг говорит Катя. — Это на заднее сиденье положи.
Букеты мне свои передает.