Валерий Юрич – Алхимик должен умереть! Том 1 (страница 11)

Я обхватил пиалу с горшочком ладонями, вдохнул поглубже, немного задержал дыхание и медленно выдохнул в воду.

Эфир вокруг еле уловимо затрепетал, словно невидимая паутина. Я вновь представил себе сито — только теперь не очищающее, а направляющее. Мне нужно было, чтобы сила трав не соперничала друг с другом, а сложилась, как пальцы — в единый кулак.

Полынь — наружу, на заражение.

Мята — внутрь, на боль.

Подорожник с крапивой — на слизистую — затягивать микротрещины.

Соль — на промывку.

Чеснок — на убийство всего лишнего.

Уксус — на подталкивание процесса.

Все это я аккуратно «активировал» одним и тем же вектором: «очищать, а не разрушать».

Заклинанием это назвать было нельзя — скорей, ремесленным жестом. Старый, привычный навык, с которым я когда‑то, будучи еще молодым магистром, структурировал настои для опытов над мышами. Теперь мышей заменяли воспитанники приюта. Цинично, но честно.

Вода под пальцами чуть потеплела, потом вновь стала прохладной.

— Вот теперь точно все, — довольно улыбнувшись, резюмировал я.

Мышь сглотнула.

— И это… пить? — с ужасом уточнила она.

— Это — в рот, — кивнул я. — Но глотать не обязательно. Даже вредно. Полоскать и сплевывать. Поняла? — И я протянул ей горшочек.

Она кивнула еще раз, явно борясь с собой.

— Ты точно не хочешь первым попробовать? — не выдержала она.

— Очень хочу, — признался я. — Потому что у меня сейчас во рту кровища и воспаление не меньше, чем у любого из нас. Но если я начну корчиться от вкуса, ты просто встанешь и сбежишь. А мне надо, чтобы ты поправилась.

Мышь обреченно вздохнула, взяла горшочек обеими руками. Пахло оттуда так, будто кто‑то решил сварить суп из травы, старых носков и порошков от кашля.

— Чуть‑чуть, — сказал я. — Набери в рот, подержи, прополощи зубы и горло, а потом выплюнь вон туда, — я кивнул на особое пятно у стены, где земля и так была уже пропитана всем, чем только можно.

Мышь зажмурилась и слегка отпила из горшочка.

Лицо у нее перекосило так, будто ей залили внутрь расплавленный свинец. Она зажала рот руками и раздула щеки. Я увидел, как дернулось ее горло — организм рефлекторно пытался избавиться от гадости.

— Дыши носом, — напомнил я. — Считай до десяти. Потом выплюнешь.

Она задышала очень часто, как и положено мыши. Глаза у нее при этом заслезились. Потом резко наклонилась и с шумом сплюнула.

— Гадость‑гадость‑гадость! — выдохнула она, отплевываясь. — Ты, Лис, из ада это приволок, не иначе!

— Зато в аду теперь очередь за этим будет, — отозвался я. — Дыши. Как ощущения?

— Сначала жгло, — призналась она. — Сейчас… странно. Словно во рту холодно и пусто. И… зубы как будто скрипят.

— Это работают соль с уксусом и мятой, — кивнул я. — Еще раз. И все. На сегодня хватит.

Она покорно повторила процедуру, уже без истерики — хотя физиономия у нее при этом была достойна кисти лучшего петербургского карикатуриста.

Когда все закончилось, Мышь тяжело выдохнула, вытерла рот рукавом и неожиданно выдала с легким удивлением в голосе:

— В горле… легче.

Она будто сама себе не верила. Потрогала шею, сглотнула еще раз, прислушалась.

— Не так дерет. Будто… гладко стало. И глубоко не щиплет.

Я кивнул. Ответ был именно таким, на который я и рассчитывал.

— Завтра с утра еще раз прополощешь, — строго произнес я. — Только не перед самой баландой, а то вкус перебьет.

— Наше приютское дерьмо ничего уже не перебьет, — мрачно заметила она, но в глазах впервые за долгое время мелькнуло что‑то похожее на надежду.

Теперь пришла моя очередь.

Я плеснул себе в рот из горшочка — не из Кирпичевой пиалы, а из щадящего. Жидкость обожгла язык, прилипла к деснам, пролезла в каждую трещинку. Я почувствовал всю географию своего рта: щербинки на зубной эмали, нарыв у основания клыка, рану на внутренней стороне щеки, где удар Кирпича рассек слизистую.

Полынь шла первой — грубой, рваной волной, как прапорщик, врывающийся в грязную казарму. Следом ощущалась мята — мягко, прохладно, но при этом настойчиво. Чеснок заливал все тяжелым, липким слоем. Соль и уксус скребли по деснам, как жесткая щетка.

Глаза заслезились. Я терпел, перекатывая жидкость из стороны в сторону, пока язык не онемел. Потом наклонился и сплюнул в угол.

Кровь, вязкая слюна и остатки отвара образовали темное пятно на земле. Во рту осталось странное ощущение: чисто и свободно. Такого я не помнил даже после придворных порошков, которыми раз в неделю полоскали рот избранные члены Синклита.

— Долго полоскал. Еще и по своей воле, — оторопело прошептала Мышь. — Да по тебе психушка плачет, Лис.

— Был уже там, — еле слышно буркнул я себе под нос . — Императорский двор называлась.

Я сел, привалившись спиной к стене и дал голове немного остыть. Эфирная манипуляция, пусть и слабая, в таком теле забирала силы не хуже, чем часовая тренировка мушкетеров.

В животе урчало, ребра ныли, скула горела под мазью, но во рту действительно становилось легче. Горечь от трав уходила, оставляя после себя только легкую мятную прохладу и ту самую приятную пустоту, о которой говорила Мышь. Слизистая хоть ненадолго свободно вздохнула.

— Запомни, — сказал я, когда дыхание выровнялось. — Если на языке или деснах появятся язвочки, белые или красные пятна — скажешь мне. Значит, переборщили с уксусом или солью. Подправим.

— Ты как аптекарь говоришь, — буркнула Мышь. — Только без пузырьков.

— Пузырьки еще будут, — пообещал я. — Если доживем.

Мы оба помолчали.

За забором громко прокаркала ворона. В приютском дворе закричал кто‑то из младших — то ли в шутку, то ли от обиды. Солнце уже клонилось к горизонту, свет в нашем закутке становился вязким, теплым, как старый мед.

— Ладно, — наконец произнесла Мышь, поднимаясь. — Мне надо… — она неопределенно махнула рукой в сторону спальни. — А то если заметят, что нас долго нет, шум поднимут. А ты… — она окинула меня взглядом, в котором переплелись тревога и странное уважение, — не сдохни завтра. Кирпич тебя за язык повесит, если ему не понравится твое жуть‑полоскание.

— Посмотрим, — ухмыльнулся я в ответ. — Представляю его физиономию во время процесса. Ради такого зрелища можно и рискнуть.

Она снова фыркнула. Но сейчас это больше походило смех. А потом юркнула прочь, растворяясь в полумраке прохода.

Я остался один.

Плошка с мазью стояла у стены, прикрытая тряпкой. Горшочек с общим отваром мерцал в полутьме, как мутный изумруд. Отдельная, маленькая пиала с более крепким раствором дожидалась своего часа — Кирпичева доля.

Я прикрыл глаза и позволил себе несколько минут тишины.

Это была моя лаборатория.

Не мраморные столы, не кварцевые реторты и не реакторы, завязанные на кристаллы высшей очистки. Только плошка, камень, горшок, грязная тряпка и щель между сараем и стеной. Да еще пара пациентов — один добровольный, другая — понукаемая надеждой. Никаких протоколов, никаких ассистентов, никаких подписей под экспериментами.

Но принципы остались теми же.

Наблюдать. Фиксировать. Менять аккуратно. Учитывать слабость системы. Использовать то, что есть под рукой. Не ждать идеальных условий, потому что их никогда не будет.

Если злой рок, выбросивший меня из башен Академии в грязь, хотел лишить меня силы, то он жестко просчитался. Сила никогда не жила в башнях. Она живет в умной голове и в трудолюбивых руках.

Теперь мне оставалось просто делать то, чем я занимался всю жизнь: шаг за шагом двигаться к цели, от простого к сложному, от доступного к невозможному.

Сначала — мазь и полоскание. Потом — простые порошки от жара, настои для живота, примочки для гноящихся ран. Потом… если руки доживут, если не переломают пальцы, если настоятель не решит, что в приюте завелся опасный ведьмак, — что‑то посерьезнее.

Я вновь потянулся к Девятой печати. Она шевельнулась в глубине, как большой зверь, дремавший под толщей снега.

Я осторожно открыл один из «разделов» — не формулы арканомеханики, не схемы реакторов, а то, что слишком многие при дворе считали второстепенным: лечебные практики для солдат, дешевые, быстрые, использующие то, что всегда под рукой.